Михан шагнул в сторону, сливаясь с тенью, сжимая в руке свинцовую печатку. Я кивнул Кабану. Серега откинул засов.

На пороге стоял Эдик-Америка. Фарцовщик был бледен как мел. Его фирменная жвачка выпала изо рта, а глаза бегали из стороны в сторону. Он был похож на загнанного зайца.

— Гена… — Эдик судорожно сглотнул, переступая с ноги на ногу. — Я тебя по всему району ищу. Беда, командир.

— Успокойся, Америка. Дыши. Что стряслось? — я подошел к нему.

— Меня час назад у метро подловили. Двое быков. Не наши, не московские. Акцент южный. Заломали руки, сунули ствол в бок. Сказали… сказали передать тебе сообщение.

Эдик вытер дрожащей рукой мокрый лоб.

— Они ждут тебя сегодня вечером. В ресторане «Арагви». В восемь ноль-ноль. Кабинка номер три. Сказали, если ты не придешь, они переломают ноги твоим музыкантам. И сказали… что знают, где живет твоя краля.

Я почувствовал, как в груди разворачивается холодная, черная пустота. Мои глаза сузились. Кабан сзади угрожающе рыкнул, шагнув вперед.

— Гена, да мы их там прямо в ресторане на шампуры насадим! — пробасил Серега. — Дай команду, мы этот «Арагви» по бревнышку разнесем!

— Отставить, — ледяным тоном оборвал я. — «Арагви» — это номенклатурный кабак. Там ползала — комитетчики в штатском, а вторая половина — партийные бонзы. Сунемся туда с арматурой — нас повяжут еще на входе и закроют по расстрельной статье за терроризм.

Я посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Я пойду один.

— Командир, это засада! — взвизгнул Шуруп. — Они тебя там порежут!

— В таком месте они резать не станут. Они хотят поговорить. Посмотреть мне в глаза. Оценить противника.

Я снял рабочую куртку. Надел чистый, отглаженный пиджак. Поправил на лацкане комсомольский значок.

— Слушай мою команду. Кабан, Михан — вы едете к «Арагви». Внутрь не соваться. Будете сидеть в сквере напротив. Если я не выйду через час или выйду не на своих ногах — бьете тревогу. Шуруп, ты остаешься на районе. Глаз со Светы не спускать. Всё, гвардия. По местам.

В восемь вечера Москва уже погрузилась в густые весенние сумерки. Возле ресторана «Арагви» на улице Горького выстроилась вереница черных «Волг» и дипломатических иномарок. Швейцар в ливрее почтительно открывал двери перед солидными мужчинами в каракулевых шапках и их спутницами в дорогих мехах.

Я спокойно поднялся по ступеням. Швейцар попытался было преградить мне путь, смерив взглядом мой простой, хоть и чистый костюм, но я небрежно сунул ему в ладонь красную десятирублёвую бумажку.

— У меня назначено. Кабинка номер три.

Внутри стоял густой, пряный запах жареного мяса, сациви, дорогого коньяка и французских духов. Играла негромкая музыка. За столиками сидела элита развитого социализма. Я шел за метрдотелем, спиной ощущая тяжелые, оценивающие взгляды.

Возле третьей кабинки стояли два шкафа. Идеально сшитые костюмы, руки сложены на паху, лица кирпичные. Они молча обыскали меня, профессионально прохлопав карманы. Убедившись, что ствола у меня нет (свой нож я оставил в котельной), один из них открыл тяжелую дубовую дверь.

Я шагнул внутрь.

Кабинка была роскошной. Полумрак, тяжелые бархатные портьеры, на столе — хрусталь, тарелки с черной икрой, фрукты и запотевшая бутылка элитного армянского коньяка «Двин».

Но главное было не на столе. Главное сидело за ним.

В глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположилась женщина.

На вид ей было не больше двадцати восьми. Длинные, густые черные волосы тяжелой волной спадали на плечи. Кожа смуглая, с идеальным золотистым отливом. На ней было облегающее платье цвета бордо, которое стоило, наверное, больше, чем моя годовая зарплата. На тонкой шее сверкало колье с настоящими, крупными бриллиантами.

Но поражала не ее красота. Поражали ее глаза. Абсолютно черные, глубокие, как два колодца с ледяной водой. В них плескалась такая концентрированная, хищная, неженская власть, что у слабого человека моментально подкосились бы колени.

Она изящно держала в тонких пальцах с красным маникюром длинную сигарету с мундштуком. От нее волнами исходил дурманящий аромат французских духов «Фиджи» — запах роскоши и порока.

— Проходи, Гена. Присаживайся, — ее голос был низким, бархатистым, с легким, едва уловимым южным акцентом. Она говорила так, словно отдавала приказ рабу.

Я молча подошел к столу. Выдвинул стул и сел напротив нее. Закинул ногу на ногу, скопировав ее расслабленную позу. Я не стал опускать взгляд. Я смотрел ей прямо в эти черные провалы, активировав внутри себя режим мертвого, ничего не чувствующего ветерана боевых действий.

В 2026 году я таких «королев» криминального мира видел пачками. Вдовы авторитетов девяностых, наследницы нефтяных империй, хозяйки наркотрафика. Они спали с тобой на шелковых простынях, а на утро сыпали тебе в кофе таллий или приказывали закатать тебя в бочку с бетоном. Их красота была лишь маскировочной сетью, скрывающей стальные клыки.

Она медленно выпустила струйку дыма мне в лицо.

— Значит, это и есть тот самый грозный Геннадий Мордов. Комсомольский вожак. Герой-дружинник. Человек, который голыми руками убрал моего лучшего бригадира Рустама и навел милицию на наши деньги, — она чуть склонила голову набок, разглядывая меня как забавную зверушку. — А на вид — обычный, смазливый мальчик. Даже странно.

Я не повелся на провокацию.

— Обычные мальчики сидят дома и учат сопромат, — ровно ответил я. — А я здесь. Вы хотели поговорить? Давайте поговорим. Времени у меня немного, меня ждет репетиция.

Она мягко, переливчато рассмеялась. Смех был красивым, но в нем слышался звон бьющегося стекла.

— Дерзкий. Мне это нравится. Меня зовут Лейла Шванидзе. Но в моих кругах меня называют Шамаханской. Я приехала в Москву, чтобы навести здесь порядок. Твой Штерн был полезным идиотом, но он кончился. Вахтанг Шавлович — трус, который прячется за братскую спину. А ты… ты оказался проблемой. Очень дорогой проблемой.

Она грациозно потянулась к бутылке, налила коньяк в два пузатых бокала. Один пододвинула мне.

— Твоя проблема в том, Гена, что ты играешь не в своей песочнице. Ты лезешь в дела людей, которые ворочают миллионами. У нас в Средней Азии и на Кавказе за такие фокусы срывают кожу живьем. Но я женщина деловая. Я умею ценить таланты и не зарывать их в землю.

Лейла наклонилась вперед. Вырез ее платья предательски скользнул вниз, открывая идеальную, высокую грудь. Она делала это намеренно. Использовала свою животную сексуальность как оружие массового поражения против восемнадцатилетнего пацана.

— Мне нужна Москва. Мне нужна безопасная