в след. Голову не поднимать. Олег Иванович, прикрывайте дверь на балкон.

Мы опустились на животы. Ползти по-пластунски под невидимыми лучами, контролируя каждый миллиметр своего тела — это искусство, которое не забывается. Я распластался по дорогому, ворсистому персидскому ковру, как камбала, втягивая живот. Сантиметр за сантиметром мы продвигались к нише в стене, где, скрытый за резной дубовой панелью, находился сейф.

Шуруп пыхтел сзади, ужом извиваясь под лучами. Его очки запотели, но он не смел даже поднять руку, чтобы их протереть.

Мы добрались до стены. Я аккуратно, стараясь не нарушить геометрию лучей, поднялся на колени. Сдвинул дубовую панель.

Передо мной был он. Массивный стальной монстр немецкой фирмы «Bode-Panzer», видимо, вывезенный из Германии еще после войны. Замок с двумя сувальдными механизмами и кодовым лимбом. Защита высочайшего класса.

Я достал стетоскоп, заранее украденный Шурупом из медпункта ПТУ. Приложил холодную мембрану к металлу дверцы.

— Свет, Витя. Красный, — шепнул я.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Тусклое кровавое пятно выхватило пожелтевший диск сейфа.

Я начал медленно, по миллиметру вращать лимб. Мои пальцы, облаченные в тончайшие хирургические перчатки, чувствовали малейшее сопротивление стального механизма. Слух был напряжен до предела. Я искал тот самый микронный щелчок, когда паз диска совпадет с ригелем.

Вдалеке, сквозь плотно закрытые немецкие стеклопакеты, глухо бухали басы нашей группы. Концерт на стройке шел полным ходом, работая идеальной шумовой завесой.

Щелк. Первая цифра поймана.

Пот заливал глаза, скатывался по переносице, щипал кожу. Внутри сейфа лежала моя жизнь, жизнь моих людей. И судьба всей политической верхушки страны.

Щелк. Вторая.

Я перешел к сувальдному замку. Вставил отмычку-натяжок. Начал методично прощупывать каждый штифт.

Пять минут. Десять.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Баринов неподвижно стоял у балконной двери, слившись с тенью, сжимая в опущенной руке свой бесшумный пистолет.

И вдруг… сухой, сочный щелчок.

Я нажал на тяжелую латунную ручку. Стальная дверца, смазанная до идеального скольжения, бесшумно, без единого скрипа поплыла на меня.

— Готово, — выдохнул я.

Внутри сейфа, помимо аккуратных пачек рублей и бархатных коробочек с ювелиркой (к которым я даже не притронулся, чтобы не менять квалификацию с политического шпионажа на банальную кражу), лежала она. Красная картонная папка с тесемками.

Я осторожно вытащил ее. Передал Шурупу.

— Снимай. Быстро. Все страницы. Фокус и выдержку не сбей!

Витька развернул свой «Зенит-Е» с макрокольцами. Защелкал затвор. При свете красного фонаря он методично переворачивал страницы, фиксируя на высокочувствительную пленку черную бухгалтерию генералов МВД. Там были списки, суммы откатов с цехов Штерна, с хлопковых баронов Юга, номера иностранных счетов. Всё то, что Шелепин должен был бросить на стол Политбюро, как атомную бомбу.

Мы отсняли тридцать страниц, когда у меня в кармане дважды коротко, панически завибрировала рация.

Сигнал от Кабана.

Я похолодел. Мы договаривались: если Кабан дает сигнал, значит, произошло что-то катастрофическое, что он не может решить своими силами на внешнем периметре.

И в ту же секунду я услышал это сам.

Шум моторов. Резкий, визгливый скрежет тормозов прямо под балконом дачи. Хлопанье тяжелых автомобильных дверей.

Музыка в поселке строителей внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную, зловещую тишину.

— Шухер, — не своим, каркающим голосом прохрипел Баринов от двери. — Хозяин вернулся. И не один. С ним милиция.

Твою же дивизию! Какого черта⁈ Журавлёв должен был быть на спецмероприятии в министерстве до самого утра! Сдали? Нас сдали⁈

Времени на раздумья не было. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

— Витя, пленку в карман! Папку в сейф! Живо! — скомандовал я, вскакивая с колен.

Шуруп дрожащими руками запихнул папку обратно, я захлопнул дверцу и провернул замок. Мы бросились на пол, чтобы снова ползти под инфракрасными лучами к спасительному балкону.

Но было поздно.

Снизу, с первого этажа, раздался страшный грохот выбиваемых входных дверей. Топот десятков подкованных армейских ботинок по мраморной лестнице.

— Блокировать периметр! Собак спустить! Огонь на поражение! — рявкнул чей-то зычный, командный голос, от которого зазвенели стекла. Это был не Журавлёв. Это был генерал Волков. Цепной пес МВД, прибывший лично за нашими головами.

Мы попали в идеальную, захлопнувшуюся стальную мышеловку.

Шаги уже грохотали по дубовой лестнице, ведущей на второй этаж.

— Под лучи! — крикнул я, толкая остолбеневшего Шурупа на ковер.

Но Витька в панике дернулся. Его тяжелый фотоаппарат, болтающийся на ремне, качнулся и пересек невидимую красную линию.

В ту же секунду весь особняк взорвался оглушительным, парализующим воем сирены. Замигали ослепительные стробоскопы.

— Уходим! В окно! — рявкнул я, вскакивая в полный рост. Прятаться больше не имело смысла.

Дверь кабинета содрогнулась от страшного удара. Ее пытались выбить плечами.

Мы рванули к балкону. Баринов выскочил первым. Я вытолкнул следом оцепеневшего от ужаса Шурупа.

Дверь кабинета с треском разлетелась в щепки. В проеме появились массивные фигуры. МВД.

Они не стали кричать «Стой! Стрелять буду!». Они не собирались брать нас живыми. Они открыли шквальный огонь на подавление.

Автоматная очередь прошила темноту кабинета. Трассеры вспороли дорогие шелковые обои, разнесли в дребезги тяжелую хрустальную люстру. Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в мебель.

Я нырнул на балкон рыбкой, перекатываясь по холодному бетону. Пули впились в дверной косяк в дюйме от моей головы, осыпав меня щепками.

— Прыгаем! — я схватил Шурупа за шкирку и буквально перешвырнул его через мраморные перила балкона на мягкий, раскисший газон второго этажа.

Баринов стоял у перил. Старый волкодав СМЕРШа был абсолютно, пугающе спокоен. Он поднял свой пистолет с глушителем, целясь в проем.

— Уходи, студент. Я прикрою, — сухо, без надрыва сказал он.

Он дважды выстрелил в дверной проем. Короткие, глухие пх-пх. Двое бойцов с криками рухнули на пол кабинета, сбитые с ног кинетической энергией пуль. Но их было слишком много.

Ответная очередь из АКМ ударила по балкону.

Я увидел, как тело Баринова дернулось. Его отбросило на перила. На сером драпе пальто, в районе правого плеча, стремительно расплывалось темное, мокрое пятно. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на бетон.

— Олег Иванович!

Я рванулся к нему, подхватил падающего старика под мышки. Несмотря на возраст, он был тяжелым, как мешок с песком.

— Брось меня, дурак… Пленку спасай… Она важнее… — прохрипел Баринов, сплевывая на губы кровавую пену.

— Русские своих на войне не бросают! — прорычал я, перекидывая его тело через перила и перепрыгивая сам.

Мы рухнули вниз. Я принял удар на себя, самортизировав падение профессиональным перекатом. Ледяная грязь и