сему занятию с великим почтением, однако к людям военным не принадлежу и не принадлежал сроду.

– А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

– Что, и там? Я-то о глазе…

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

– Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

– Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные… они, понимаешь, мои.

– То есть? Ты изобрел их?

– Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

– Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

– Вряд ли я… Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

– Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

– Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

– А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

– В общем, да… надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

– Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства… Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.

Жила и все остальные уснули. Я же, сидя без сна, вновь вспоминал недолгий визит Крайта, и тут к нам вошел тот самый Сосед. Отворенную дверь он оставил распахнутой настежь, а я, целиком поглощенный размышлениями, не следует ли разбудить товарищей по несчастью да призвать их, пока есть возможность, к побегу, не сумел ответить ему ничего осмысленного.

– Ты ведь наш друг? – с улыбкой спросил он, указав на колечко Взморник.

Голос его волновал, будоражил, но описать охвативших меня чувств я не в силах. Казалось, любое произнесенное им слово означает, что все несчастья, обрушившиеся на мою голову, – попросту шутки, проказы.

– Да, – подтвердил я. – То есть хотел бы быть вашим другом.

Сосед улыбнулся вновь. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, однако блеск зубов я разглядел превосходно.

– Значит, ты согласишься отворить для нас клоаку? Мы просим тебя о помощи.

В тот миг мне больше всего, всеми фибрами собственного существа хотелось ответить, что я с радостью помогу им, а если угодно, согласен трудиться в этой клоаке хоть до конца дней, однако ответил я лишь:

– Не могу. Все мы в плену.

Исключительно глупое замечание: я ведь прекрасно видел за его плечом (и даже, до некоторой степени, сквозь его тело) распахнутую во всю ширину дверь.

Сосед оглянулся.

– Да, верно, ваши пленители могут разгневаться.

– Надеюсь… ладно, это, на самом-то деле, неважно, вот только оставлять здесь друзей не хотелось бы. Нельзя ли взять их с собой?

Сосед отрицательно качнул головой.

– Так я и думал. Ну а хоть сына?

– Нет.

К этому времени мы уже вышли наружу, и Сосед с грохотом захлопнул за нами дверь.

– Так ты их всех перебудишь, – негромко пробормотал я, втайне опасаясь, как бы на шум не явился кто-либо из ингумов.

– Мы и хотим разбудить вас всех, – отвечал Сосед. – Раскрыть вам глаза.

– В каком смысле? Известить о грозящей опасности? Так уже поздно: теперь-то мы знаем все.

Тут я в нескольких словах рассказал ему, как мы захватили шлюпку и как, приземлившись, вновь оказались в плену у ингуми.

– Наоборот, – сказал он, дослушав меня до конца.

Теперь-то, посвященный в секрет Крайта, я понимаю и смысл его ответа, однако в то время даже не представлял себе, что он имел в виду.

Узкая дверь вывела нас в пустынный внутренний дворик, а оттуда мы вышли на улицу. Ночной небосвод украшала пара светящихся небесных тел заметно крупнее звезд. Казалось, оба они порождают множество теней (по большей части расплывчатых, зыбких, однако местами очень и очень темных), хотя света в действительности не дают. Нет, я вовсе не хочу сказать, что так оно и было, – всего лишь описываю навеваемое ими впечатление.

– Не боишься ли ты подземелий либо замкнутых помещений? Многие среди вас боятся.

– Не знаю. Давненько не доводилось попадать в таковые.

Однако, едва умолкнув, я вспомнил яму, из которой меня вытащил Крайт, и добавил:

– За исключением одного, но боялся я его,