слово «вопрос» да помахав на ходу страницей, чтобы скорее подсохли чернила.

– И птица, стало быть, при тебе, – с явным удовольствием заметил Инклито.

В ответ я проворчал нечто вроде «от него, дескать, попробуй избавься», а Орев добавил к сему:

– Птичка… тут!

– Он ведь и там, у реки, с тобой был, но улетел, и я решил, что все перепутал. Что птица на самом деле не твоя.

– Если уж кто из нас кому и хозяин, то, скорее, он мне, – объяснил я, нисколько не погрешив против истины.

Инклито самодовольно захохотал.

– Наши-то, местные… думают, ты – ведун, а все из-за птицы. Верят во всякое этакое…

Я заметил, что в поселении все очень добры ко мне, и я, хотя провел здесь лишь два дня, успел проникнуться к местным жителям глубочайшей симпатией.

– Здесь жизни радоваться умеют, – не слишком доходчиво пояснил я, – а те, кто рад жизни, – люди обычно хорошие, добрые… даже если дурные.

– Ты нашим тоже по нраву, только одежда твоя их пугает. Черного цвета побаиваются.

– Вот как?

Тут я едва не начал объяснять, что на мне ризы авгура, но в последний момент передумал: к чему?

– Наши думают, это значит, что ты, если захочешь, навредить человеку можешь. Вот и птица у тебя черная. С клювом красным, как кровь.

– Птичка… Хор-роший! Добр-р!

Инклито заулыбался.

– Вот и они на это надеются. На доброту твою, птичью. Ведуны часто при себе ручных зверей держат. Обычно кошек, но не всегда. Фамильяров. Знаешь?

В ответ на его испытующий взгляд я отрицательно покачал головой.

– Такой зверь ведуну или ведьме – все равно что родня. Бывает, на самом деле фамильяр ему отец или мать… вот так как-то. Смешно, думаешь? Согласен, смешно. Вот у меня, к примеру, любимый конь есть. Но не из этих. Не отец мне. Просто мой конь.

Я еще раз повторил, что Орев вовсе не мой.

– Но волосы у тебя белые. Потому наши думают: если ты и чинишь кому зло, так только плохим людям… даже если они хороши, – со смехом добавил Инклито.

Я возразил: дескать, слаб и хвор чересчур, чтоб хоть кому-нибудь навредить, да и оружия у меня в любом случае нет. В последнем, конечно, соврал, однако пускать в ход азот Гиацинт совершенно не собирался, и уж это-то – чистая правда.

Кажется, тут мы подъехали к въездным воротам. Ворота оказались закрыты и заперты на засовы – по словам Инклито, с затенью их положено запирать до утра, однако караульные, отсалютовав ему, распахнули створки, как только он натянул вожжи.

– На ужин я тебя пригласил почему? По сердцу ты мне пришелся, – уверенно объявил он, как только повозка, загрохотав, тронулась с места.

– Человек… Хор-роший? – пробормотал Орев.

Я, ничуть в этом не сомневаясь, согласно кивнул.

– Вот ты, скажем, есть хочешь? А мне хочется тебя накормить. Но это еще не все.

– Этого я и опасался, – заметил я.

– И зря опасался, зря! Хочу, понимаешь, чтоб наши тебя со мной увидели. Увидят – подумают, что ты свой, нашу сторону держишь, и зла тебе никакого не сделают. Что в этом плохого?

– Ничего, – подтвердил я. – Наоборот, это очень кстати. Теперь понятно, отчего ты приехал за мной в открытой повозке и сам за кучера: мы оба у всех на виду.

Инклито вновь рассмеялся, да так звучно, раскатисто, что я нисколько не удивился бы, откликнись окружившие нас темные поля гулким эхом.

– Я всегда правлю сам. Кучер у меня в хозяйстве, конечно, есть – для черной работы, но лошадьми правлю я. Люблю это дело. Свежий воздух люблю, солнце, ветер…

– И я тоже, если погода хороша, как сейчас. А кто же, позволь поинтересоваться, на другой стороне?

Инклито махнул рукой, словно другая сторона не стоила даже его презрения.

– Сольдо и еще парочка. Деремся, будто братья… понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Некоторый опыт есть.

– Так вот, большинство поселений… как бы это сказать… Кто из каких мест прибыл оттуда, сверху… где солнце тянется через все небо…

Замявшись, он ткнул вверх кончиком кнутовища.

– Из Круговорота Длинного Солнца.

– Вот именно. Чаще всего, кто там земляками был, и здесь в одном поселении собирались. Вот там, откуда ты сам, другие ваши поселения есть?

– На Синем – нет.

– Вот именно, – повторил он. – А у нас по-другому. Наших сюда прилетела целая уйма. Разными шлюпками. Вожаки тоже разные. Однако ж все мы из Грандечитты. Город-то, понимаешь ли, не из маленьких…

– Да уж, пожалуй.

– Для одного поселения многовато. Вышло целых четыре. Наше – Бланко. Тебе здесь, говоришь, нравится? Мне тоже. Сильнее всего нравится, что правят им люди. Без дюко. Собираемся вместе, обсуждаем дела и сами принимаем решения. Есть у нас, правда, такие, которых и слушать никто не желает… ну, сам понимаешь, наверное.

– Но есть и те, к чьему слову прислушиваются.

– Вот! Говорю же: мудрости тебе не занимать. А в Сольдо всем заправляет дюко, дюко Ригольо. И нами заодно командовать хочет. Что нам, ясное дело, не по нутру. А у него штурмовиков куча, и он, где только может, набирает еще. Земли им раздает, а? Серебро. Лошадей. Чего ни пожелают. У него много. Одна беда: нанимать-то особо некого. Ты Шелка знаешь?

– Знавал когда-то.

– Понятно… – Оставив без внимания лошадей, Инклито повернулся ко мне. – Твоего имени я выспрашивать не стану.

Вспомнив о Свине, я попросил его предложить подходящее самому.

– Вот как? Серьезно?

– А отчего нет? – подтвердил я. – Имен ты наверняка знаешь множество.

– Тогда – Инканто. Нравится? С таким именем ты и нашим придешься по сердцу.

Я согласно кивнул.

– Значит, отныне так меня и зовут. Инканто. Слыхал, Орев? Запоминай.

– Птичка… смышлен!

– Надеюсь, так оно и есть.

– Подраться со мной не желаешь? – осведомился Инклито.

– Нет, – ответил я. – Разумеется, нет.

– Вот и мне с тобой драться не хочется.

Вложив кнут в гнездо, он перехватил вожжи левой рукой, а правую протянул мне, и мы обменялись рукопожатием.

– Тогда расскажу все как есть, – продолжил Инклито. – У меня брат был – это его так звали. В живых его нет. Умер еще младенцем. Мать моя его помнит, и, может, ты из-за имени ей понравишься. Сам я, конечно, не помню. Я тогда даже не родился. Только камень его и помню.

– В Грандечитте?

– Точно так. Мы отбыли. Умершие – те там остались. Хотя, может, и не навсегда. Мы тут читали о Шелке. Про него книга есть.

Я кивнул.

– Читали и думали: он, верно, тоже мертв… и вдруг: бабах! – С этими словами он щелкнул