— Это что, Ромин? — вскрик Ольги заставил меня оставить странные мысли и подойти к ней.

— Да, — я провёл кончиками пальцев по надписи на саркофаге. — Когда он умрёт, его тело появится здесь, а через три дня саркофаг закроется, и он переместится в усыпальницу, — и я кивнул на стену, за которой и располагалось непосредственно последнее место упокоения Лазаревых.

— Но, как же так, — внезапно всхлипнула Ольга. — Я же ему гроб заказала. Красивый. Все свои сбережения на него потратила!

— Подарим кому-нибудь, — я улыбнулся и погладил её по голове. — Да, счёт Гомельскому вышли. Я распоряжусь, чтобы тебе содержание выделили.

— Нет! — Ольга отшатнулась от меня. — Зачем? Ничего такого не нужно…

— Нужно, — я обхватил её за плечи и подтолкнул к следующему саркофагу.

— «Пастель-Лазарев», — прочитала Ольга и подняла на меня недоумённый взгляд. — Я не понимаю. Здесь нет имени и даже даты рождения. И как это относится к безумной идее платить мне?

— Напрямую. Это саркофаг твоего сына, — ответил я довольно жёстко. — Вы с Эдом поженитесь, и это не обсуждается. А жене Лазарева положено содержание. И, ради Прекраснейшей, трать эти деньги! Хоть немного, а то у меня голова болит, когда Гомельский мне высказывает, что наши женщины совершенно не хотят соответствовать своему статусу. Он и так ставит вас с Эдом мне в пример, так что не огорчай нашего Артура Гавриловича.

В ответ Ольга закрыла лицо руками и разрыдалась. Я недоумённо посмотрел на неё, а затем притянул к себе, прижав её лицо к своему плечу и поглаживая по вздрагивающим плечам.

— Я не могу выйти за него. Я никто, а он… — с трудом различал я между всхлипами.

— Оля, ты знала, с кем спала! — Отодвинув её от себя, я посмотрел ей в глаза. Она выглядела такой несчастной в этот момент. — Зачем ты это делала, если Эд тебе настолько противен, что ты в истерику впадаешь от одной мысли о замужестве?

— Как он может быть кому-то противен? — она даже рыдать перестала и икнула. — Я люблю его и не хочу портить ему жизнь! А вы же приказ ему хотите отдать, чтобы он женился на мне. И он не сможет не подчиниться, но будет меня ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

— М-да, тяжёлый случай, — я продолжал держать её за плечи. — Поверь, мне не придётся приказывать, а вот тебе предстоит услышать много нового и безусловно интересного о твоих умственных способностях. Эд обычно не скупится на оскорбления, так что готовься. Вопрос только в том, сумеет ли Гомельский его продавить на роскошную свадьбу, или Эд уже сегодня тебя в мэрию потащит.

— Мэрия сегодня уже закрыта, — Ольга снова всхлипнула. Похоже, она всё ещё до конца не осознала, во что вляпалась.

— Ну тогда у Артура Гавриловича появился шанс, — я отпустил её и подошёл к своему саркофагу. — О чём они только думали? Чтобы живые не расслаблялись и всегда помнили о тщетности бытия? Моя Семья состояла из конченных извращенцев, я постоянно в этом убеждаюсь. Идём обратно? — я повернулся к Ольге. — Тебе серьёзный разговор с Эдуардом ещё предстоит, но только после того, как мы с чертовщиной в СБ разберёмся.

— Почему он так расположен? — она тёрла лоб, видимо, пытаясь думать о чём угодно, только не о перспективах будущего замужества. — Саркофаг моего сына стоит прямо за вашим, потом идёт Ромин, и только потом Эда. Разве Ромин не должен стоять последним?

— Это порядок наследования, — я пробежался взглядом по этим роскошным гробам. — Твой сын сразу же, как только появится на свет, автоматически станет моим наследником. До недавнего времени им был Ромка. И мы здесь ничего не решаем, таковы правила, установленные Прекраснейшей. Эд же отказался от своего права наследования чего бы то ни было, так что его гроб всегда будет в конце.

— Он ещё не родился, а уже является наследником Лазаревых? — прошептала Ольга, инстинктивно прижав руки к животу, словно пытаясь защитить своё дитя. — А можно мне всё-таки…

— Нет, нельзя, — я схватил её за руку. — Пойдём в парк, отсюда нельзя телепортироваться.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Завтра надо будет сходить в Первый Имперский Банк, чтобы Гомельский популярно объяснил ей, в чём заключается её изменившееся положение. Да счета ей открыть. И это, как ни странно, моя обязанность. Эд не имеет права отдавать подобные распоряжения. Точно так же я сделаю, когда Ванда уже официально войдёт в нашу Семью. Точнее, если она в неё войдёт. И это «если» пугает меня до дрожи. Только бы всё обошлось, и этот придурок вернулся живым. Я сжал кулаки так, что чуть не сломал карандаш. Вовремя опомнившись, обхватил Ольгу за талию, рывком прижал к себе и активировал портал.

* * *

— Здесь есть кто живой? — спросила Ванда приглушённо, заходя в полутёмную комнату.

Это крыло на первом этаже будто вымерло, и она решила проверить все помещения по очереди, чтобы убедиться, что здесь действительно никого нет.

Двери, кроме одной, были закрыты, но разошлись сотрудники по домам или сейчас выясняли отношения с коллегами, сказать было затруднительно. Ванде было страшно. Неизвестность пугала больше всего, а её сегодня было в избытке. О Роме она старалась не думать. Не сейчас, когда здесь творится какая-то чертовщина. Эдуард с Димой выглядели подозрительно спокойными, а ведь при ней уборщица чуть не забила шваброй одного из бывших Роминых ребят, который неосторожно прошёлся по только что помытому коридору. Когда Ванда наблюдала из-за угла за экзекуцией, не решаясь вмешаться, то поняла, что ещё немного, и у неё начнётся полноценная истерика.

— Я не понимаю, что происходит и почему я вообще до сих пор остаюсь здесь работать, — раздался спокойный голос Гертруды Фридриховны из небольшой комнаты, примыкающей к её кабинету, где она проводила свои сеансы с несчастными, попавшими в её руки. — Это странно и неправильно, да что уж тут говорить, меня это морально убивает.

Ванда приоткрыла тихонечко дверь и заглянула внутрь.

— Гертруда Фридриховна… — она замолчала, глядя, как их штатный психолог лежит расслабленно в специальном кресле, сложив на груди руки и закрыв глаза, и что-то говорит, не обращая на Ванду внимания. Прямо перед ней