перемрем. Я обещал жителям нашего поселения из кожи вон вылезти, но вернуться в Круговорот, и если погибну здесь, то хоть погибну с честью.

После этого его люди пустились в долгие разговоры: человек восемь-десять поддерживали вожака, а дюжина или две противились. Спорили они не час и не два…

Тут я умолк, навострил ухо, услышав, как Гиацинт поет волнам.

– Что с тобой? – встревожилась мать хозяина дома.

– Ничего страшного. Одна женщина поет в море по ту сторону круговорота, – пояснил я. – Ты ее вряд ли услышишь, однако я слышу…

Пока они спорили этаким манером, я снова и снова подсчитывал их, но итог всякий раз получался тот же, прекрасно известный мне с тех самых пор, как погиб Ушуджаа: шестьдесят девять. В конце концов утомленные спорами люди улеглись спать, порешив с утра уладить дело голосованием.

Взмокший от пота, я, лежа во мраке, вдруг понял, что произойдет утром. Нет, то был не самообман и не озарение, ниспосланное кем-либо из богов: просто к тому времени я знал спутников как облупленных, а значит, мог оценить их скудоумие и вспыльчивость по достоинству. Проголосовав, они разделятся примерно поровну, однако в точности равным число голосов оказаться не может. Выигравшая сторона потребует, чтоб проигравшие во всем подчинились воле большинства. Проигравшие, разумеется, им подчиняться не пожелают, спор выльется в общую драку, и…

Вздохнув, я как можно тише поднялся на ноги. Огонь в костре мы поддерживали всю ночь напролет, приставляя к нему двух караульных, но на сей раз караульные, хотя и не спали, устали настолько, что костер у них едва тлел. Покинув стоянку никем не замеченным, я двинулся прочь в темноте, а огоньком, подарком Соседа, воспользовался лишь там, где его уж точно никто не смог бы заметить.

Весь первый день и весь день, последовавший за первым, я шел обратно, к Граду Ингуми, сам по себе. Пожалуй, услышав, что питался я, поедая нападавшее на меня зверье, вы можете счесть сие похвальбой, однако так оно и было. На вкус мясо этих зверей – хищников, падальщиков – оказалось неописуемо мерзким, но сил прибавляло, как и огрызки орехов да фруктов, оброненные громадными зелеными пауками, обитавшими на деревьях.

На третий день меня догнал Жила. К утру четвертого подоспели еще трое, а с наступлением ночи – шестеро – шестеро, отыскавшие нас по моему огоньку, заметному издали даже сквозь гущу джунглей. За ними подходили еще и еще, пока мой отряд не разросся до сорока шести человек.

Этим числом, числом в сорок шесть человек, мы захватили Град. Горжусь сим свершением – словами не передать. Не меньше, чем патера Ремора гордится тем, что сопровождал майтеру Мяту на переговоры с Аюнтамьенто. Да, к тому времени мы потеряли более половины изначальных сил, однако потери многому нас научили, и из людей, приведенных обратно, я не потерял ни единого.

– Бедный Шелк, – забормотал Орев с моего плеча. – Бедный Шелк!

– Нет, меня зовут вовсе не Шелком, – объяснил я сидящим за ярким белым сиянием огонька, вспыхнувшего на моей ладони, – и сроду Шелком не звали. Просто Орев когда-то принадлежал человеку по имени Шелк, потому и меня теперь зовет так же.

Тут огонек на моей ладони угас.

– Так это вправду был ты, Инканто? – выдохнул рослый, крепко сложенный человек с некрасивым, но добродушным, внушавшим желание улыбнуться лицом. – Ты вправду побывал на Зеленом? Клянусь всей мелюзгой Эхидны, так оно и есть!

Я, покачав головой, ответил, что речь о совсем другом человеке, имя коего я позабыл, о человеке, носившем на пальце колечко с белым камешком, а меня, что бы там ни утверждал Орев, с рождения зовут Бивнем.

В Град Ингуми они украдкой пробрались ночью, воспользовавшись сточной клоакой, а после двинувшись через подвалы и нижние этажи обветшавших башен, путем, разведанным сыном вожака. Однако со временем им поневоле пришлось выйти на неухоженные, сплошь заваленные мусором улицы, туда, где ингуми, принимая обличье мужчин и женщин, что ни день разыгрывают жуткие фарсы в подражание жизни людей.

Прошел час, другой. Если приходилось драться, они дрались – дрались, хитроумные, точно скверволки, свирепые, словно рыси Мукор. Так шли они вперед и вперед, пока не отыскали то самое место, где приземлилась доставившая их шлюпка. Увы, шлюпки там не оказалось, и, видя, что ее нет, все они впали в уныние.

Двоих отряд потерял в наступлении. Пробовал вожак счесть и павших на обратном пути, но не сумел: слишком уж быстро таяло их число. Наконец они снова спустились в клоаку, и бой поутих. Тогда вожак сосчитал уцелевших, и таковых вместе с ним самим и его сыном оказалось двадцать семь, однако, идя обратно узенькой скользкой тропинкой над самой водой, он обнаружил, что может назвать по имени лишь двадцать шесть. Перебрав в памяти имена погибших и тех, кто не нагнал его в джунглях, он понял: этот двадцать седьмой человек к их числу не принадлежит.

В пути он опасался, как бы враждебные им люди, рабы ингуми, не устроили засаду у выхода из клоаки, и его опасения оказались отнюдь не напрасны. На выходе им дали жаркий бой, и в том бою он получил рану. Сын оттащил его назад, во мрак подземелий Града Ингуми, а после вернулся в бой. Слегка окрепший, вожак поднял голову, сел и принялся наблюдать за схваткой, будто сидя в темном зрительном зале неподалеку от сцены. Его люди, припав на колено, вели огонь по врагу либо, вжимаясь в землю, ползли к противнику с ножами, и среди них отважнее самых отважных бился с врагами совершенно ему незнакомый юноша, вооруженный иглострелом.

С наступлением ночи им удалось уйти. Раненый, командовать отрядом вожак больше не мог, однако товарищи понесли его, прослезившегося от любви к ним, с собой. Не избежал ранения наряду со многими прочими и вооруженный иглострелом юноша, однако их раны вскоре начали подживать, а с его раной (ведь он никому не позволял ее обработать) дела день ото дня становились все хуже. Сам он сказал, что прибыл сюда с другой шлюпкой и прятался в Граде Ингуми до их прихода.

Тем временем рабы ингуми, вооруженные мужчины и женщины в цепях, с пустым взглядом, преследовали отряд по пятам, и когда юноша не смог больше идти, товарищи, дравшиеся с ним бок о бок, уложили его под исполинской аркой из серых корней, словно посреди Великого Мантейона, а бывший вожак улегся с ним рядом.

– Вижу, тебе нелегко, Инканто, – мягко заметила мать хозяина дома. –