подглядываешь в окно за ничего не подозревающими людьми. Все, кроме меня и Зотова, искренне радуются спасению, своему и чужому. Наверно, это можно сравнить с утренником, на котором только взрослые знают, что Кощей и Баба-яга не настоящие.

Выпустив излишек эмоций, островитяне направляются в коттедж.

Там, уже расположившихся на диванах и креслах, нас и накрывает вторичный эндогнозис. Мы смеёмся, пересказывая в красках крушение со всех ракурсов, а в конце устраиваем овации Зотову. Тот скромничает.

Уже после заката, сидя на крыше коттеджа нашим узким кругом, мы решаем, что с исследованием стоит закончить.

– Нет, это превзошло все ожидания, – заявляет Адолат. – Особенно знаете, что меня пугает? Это откатывание назад. Как, интересно, мы выглядим в этот момент? Это же ужасно!

– Ну что ж, рыбалка – значит, рыбалка, – формулирует Сергей непрошеный вывод.

– Я сёрфингом займусь, – продолжает Адолат, – кто со мной?

– Я пас, – отвечает Егор, – я лучше с Сержем на рыбалку. Интересно, как это реализовано.

Передо мной дилемма, которая решается, конечно, легко – нельзя же оставлять товарища покорять волну в одиночку.

– Я с тобой. Надеюсь, волн-убийц больше не будет.

Мы смеёмся.

– Слушайте, а как насчёт поспать? – спрашивает Егор.

– А разве в этом есть необходимость? – интересуюсь я.

– Вообще-то есть, но я не к тому, – отвечает он, – а в смысле изучить сон во сне, каково это?

– А ты не спал никогда во сне, что ли? – вклинивается Сергей.

– Да не приходилось как-то. Обычно сны короче.

– Хорошая идея, ребят. Я спать! Кто со мной? – спрашивает Адолат и добавляет: – Шутка.

Сон во сне – штука странная. Как я понимаю, длится он до того момента, когда запланировано ближайшее действие. Всё остальное время между засыпанием и пробуждением как бы на быстрой перемотке: сжимается в мутный чёрный комочек, из которого я и выныриваю прямиком в сегодняшнее утро.

Казалось, я только что уснул, но вот уже выскакиваю из коттеджа, жмурясь от лучей восходящего солнца.

– Алоха! – кричит мне Адолат.

И дальше мы вместе отправляемся на пляж, где берём сёрфы и плывём навстречу горизонту.

Малозначимые события во сне движутся быстрее, чем важные и интересные. Наше сознание стремительно проматывает действия к нужной точке и там уже замедляется, позволяя сконцентрироваться на моменте. Именно поэтому здесь невозможно использовать обычные единицы времени. Минутула, часоид, условные сутки, применяемые в сновидениях, имеют различную длину в разные отрезки сна, и лишь относительно идентичны обычным интервалам. В том числе из-за этого в относительно небольшом отрезке сна мы можем уместить так много событий.

Мгновения – и мы уже довольно далеко от берега.

Ни она, ни я раньше сёрфингом не занимались, поэтому первые попытки удержаться на досках оборачиваются провалом. Но примерно в одно время, после обидных падений, мы уже уверенно стоим на сёрфах. Вспоминаем советы Джо, пытаемся поймать волну. Конечно, в реальности это заняло бы куда больше времени, но здесь, после десятка неудач, мы мчим к берегу, «оседлав» каждый свою волну. Доплыв до берега, я падаю на песок рядом с Адолат, которая меня чуть опередила.

– Что-то в этом есть, правда? – спрашивает она.

– Однозначно, – соглашаюсь я.

– Не случайно некоторые вещи так долго сопровождают человека в его истории. Сёрфинг как раз из таких.

– Серьёзно?

– Конечно. Европейцы впервые лет двести назад о нём узнали, но в Океании он уже был за сотни лет до них, а может, и за тысячи.

– А как думаешь, это вообще нормально?

– Что? – удивилась Адолат.

– Ну, что мы занимаемся сёрфингом во сне. А не наяву. Что у нас нет возможности многим заниматься вживую. Что мы становимся настолько привязаны к сновидениям.

– Вот это ты темы затрагиваешь, Ром. Думаю, что да, хорошо бы съездить на настоящие острова и оторваться в реальности. Но, даже учитывая наши неплохие на общем фоне зарплаты, всё равно снять остров нам в этой жизни вряд ли суждено. Так разве не лучше иметь возможность посёрфить во сне, если единственная альтернатива – не иметь возможности посёрфить во сне? В разное время такую функцию выполняли книги, игры, шаманские глюки. Сейчас добавились сны.

– Так просто? Тебе не кажется, что есть различия?

– Это очевидно же.

– Я имею в виду – принципиальные.

– По сути, всё это даёт возможность нашей фантазии дополнить вымышленную реальность. Пожалуй, во сне, не во всяком, конечно, а, скажем так, в среднем, больше свободы действий, больше возможностей влиять на события. Во многом даже сам этот сон – творчество нашей фантазии, нашего сознания. Но я бы не сказала, что это отличие – принципиальное. А что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю пока. У меня сосед есть. Вот бы вас познакомить, чтобы вы напрямую поговорили, а то получается, что я то с тобой поговорю, то с ним, а вроде как у вас диалог через меня настроен. А мне… подумать надо. Давай пока ещё по одной?

– По одной?

– Волне.

Адолат смеётся, а я подмечаю, что ничей больше смех не нравится мне настолько. Это можно сравнить с красивым голосом у певца, или, может быть, с шумом леса, или потрескиванием костра – звуками, которые просто приятно слушать.

– О чём задумался, Ромуальд?

Задуматься во сне – это сильно.

– Да так, – выпаливаю я и меняю тему: – Ну что, погнали?

– Лэтс гоу!

Свои следующие волны мы укрощаем быстрее и увереннее. А потом повторяем ещё и ещё. Сколько же волн мы сегодня покорили? Восемь? Двенадцать? Кажется, солнце уже перевалило за максимум. Мы в очередной раз ложимся на песок.

– Так что, Ром, придумал ты отличия принципиальные?

– Разве только то, что остальные носители в голову так не лезут.

– Ой ли? Это книги-то в голову не лезут? А про игры у Егора спроси. Ещё как лезут!

– Ладно. Но только сны могут действовать во сне…

– О! Да от тебя ничего не скроется!

– Ну прекрати! Сны действуют тогда, когда сознание как бы отключено, не контролируется человеком. И это, мне кажется, как-то уже на грани этичности.

– С этим уже можно согласиться. Но я не соглашусь. Хорошая книга или игра отличается от плохой силой погружения. А если погружение сильное, то сознание тоже отключается, ты будто в