солнечного, все они убивать людей очень хорошо умеют, иные этим заниматься даже любят, но все они делают это зачем-то. Ради славы, ради мести, ради денег. А что из этого может дать та, о которой ты рассказал? Скорее всего, ровным счетом ничего.

— Так и есть, — усмехнулся Олег. — Обычная бабуля. Разве что похоронные где-то лежат, да и те наверняка небольшие.

— Ну вот! — всплеснул руками Газван. — Нет, на этот раз ты не по адресу пришел, друг мой. Те, кто работает на меня, не станут менять верный заработок на то, чтобы порадовать себя людской смертью. Они ради него свой дом бросили и сюда приехали. Да и знают они, что я покрывать их не стану, а без надежного защитника на чужой земле, в незнакомом городе, без родни, без друзей одиночке долго не бегать. Его быстро поймают и казнят. Или не так?

— Так, так, — покивал Ровнин. — Обязательно казним, как по-другому? Или при задержании прихлопнем.

— Именно. Потому ищи в другом месте и не думай плохо про моих работяг.

— В принципе я так и предполагал.

— Зачем же тогда пришел? — удивился дэв. — Нет, я всегда тебя рад видеть, моя душа поет, когда мы с тобой после вкусной трапезы сидим и ведем долгие беседы о жизни и смерти. Но все же?

— Говорю же — у погибшей сердце не вырвали, — повторно пояснил Олег. — Странно это, наводит на кое-какие мысли о…

— Я понял, понял, зачем повторять? — закивал Газван. — Нет, конечно, я распоряжусь, и кое-кого, кто на подобное в принципе способен, проверят, но, скажу прямо, вряд ли из того выйдет толк. А если совсем честно — у меня большей частью тут работяги, что деньги зарабатывают для семей. Ну а для такого, о чем ты рассказал, какая-нибудь джез-тырмак нужна или даго.

— Даго? — заинтересовался Олег. — А это кто такая?

— Она птица. — Дэв привстал, раскинул руки в стороны и покачал ими, словно имитируя полет. — Огромная, да! Днем спит, а когда всходит луна, летает над людскими поселениями, слушает людские мысли, ищет тех, кто при свете солнца данные им клятвы нарушал, друзей предавал, чужих жен соблазнял. Ну и тех жен, что своим мужьям неверны, — тоже. А как находит, то выжидает, пока этот человек из дома выйдет, и убивает его ударом своего клюва. Кстати, клюв этот серебряный. А как убьет, то рвет его своими железными когтями и пожирает.

— Нечего этой даго в Москве делать, — грустно заметил Олег. — Она бы тут долго не протянула. У нас здесь каждый третий друзей предает, каждый второй данное им слово нарушает, а уж про супружеские измены я вообще молчу. А если бы она на мысли свингеров нарвалась, то вообще бы не поверила в то, что подобное бывает, и с ума сошла. Я и сам, знаешь ли, иногда думаю о том, что то ли мир чем дальше, тем больше с катушек съезжает, то ли у меня с восприятием реальности беда.

— Это потому, что ты такую работу выбрал, — снова улегся на подушки Газван. — Хорошего видишь мало, дурного много, вот и думаешь, что весь мир таков. Как это говорили, недавно по телевизору видел… Профессиональная деформация, да. И если не научишься плохое оставлять за порогом, а хорошему, каким бы маленьким оно ни было, радоваться, то скоро душой очерствеешь, станешь обо всем, что случается, однобоко судить. А с твоей работой так нельзя. Перестанешь отличать правду от лжи, а добро от зла — и много бед может случиться. Причем с тобой в первую очередь.

Вот вроде бы чего дэва слушать? Он хитер, думает только о себе, наверняка крутит какие-то дела, от которых дурно пахнет, и работникам отдела точно не друг, поскольку стоит с другой стороны баррикад, но почему-то его слова Ровнина задели. Может, потому что они отчасти были правдой? Олег в последнее время ловил себя на том, что желание во что бы это не стало докопаться до истины, которое у него присутствовало раньше на постоянной основе, сейчас куда-то подевалось. Результат стал важнее процесса, если можно так сказать. Да, конечно, тому виной бесконечная текучка, но это так себе оправдание в том случае, если истинный виновник преступления не понесет наказание.

А с другой стороны, он в отделе всего пять лет работает, какая тут профессиональная деформация? Скорее, это просто накопившаяся усталость о себе дает знать. Все же два года в отпуске не был, шутка ли? Ну и остаточные явления зелья, которым его сестрица Яны накачала, о себе дают знать.

— Это у тебя что? — повела носом Ревина, как только Олег вошел в кабинет. — Чем так славно пахнет?

— Пловом, — отозвался Ровнин и плюхнул на стол Баженова пакет, в котором лежал огромный шар, скрученный из фольги, начинкой которого являлась огромная порция указанного блюда. — Газван чуть не силком мне его всучил, говорил, что если не возьму, то он нынче же на себя руки наложит. Если бы я был уверен в том, что абу Джарван точно так поступит, в жизни бы не взял, но он наверняка врал, потому угощайся. И Саню позови из дежурки, наверняка он тоже голодный.

— Позову, — кивнула Елена. — А вот Баженов с Антоновым перетопчутся. Тут кто поспел — тот и съел.

— Как знаешь, — уселся за свой стол Олег. — Да, чайник поставь. Это плов ферганский, его еще чайханским называют, он на курдючном жире, и водой его запивать нельзя, потом сильно худо желудку будет. Так что только чай, и лучше всего зеленый.

— Спасибо, разберусь, — отмахнулась от него Ревина. — Да! Отличный костюм, тебе идет. Хотя и непонятно, на какие такие шиши ты его купил.

Ровнин оставил последнюю колкость коллеги без ответа и включил свой компьютер. Да-да, свой собственный, а не отдельский общий. Неизвестно, какие звезды сложились в нужную фигуру, но в конце прошлого года ХОЗУ выделило отделу сразу шесть компьютеров с мониторами и два принтера. И пусть компьютеры оказались очень сильно потрепанными и довольно медлительными «четыреста восемьдесят шестыми», а принтеры — матричными, огромными по размеру и издающими жуткие звуки при работе, — но дареному коню в зубы не смотрят. Лучше что-то, чем ничего.

А самое главное, теперь не надо было