Чтобы гипотетический алкаш или «отбойщики», прибив людей, просто так взяли и ушли, не перерыв квартиры в поисках как минимум налички? Не бывает. Люди так не поступают.

Кстати!

Может, в Москве ночной ликвидатор завелся? Из тех же молодых оборотней? Может, зря он вчера их вот так сразу со счетов списал? Там новое поколение в отмороженности людскому не уступает, им законы рода не писаны, и на Покон они с прибором клали. Если раньше из семьи или стаи раз дай бог в десять лет кого-то выгоняли, то сейчас некоторые молодые волкодлаки, которые только-только инициацию прошли, сами из нее выходят, доброй волей. Не хотят они в лесу жить в аскезе и на подножном корму. Им город подавай, с его развлечениями и комфортом.

Вот и взялся такой приезжий молодец за несложную работу. Людей оборотни не любят, убивают их с удовольствием, а если еще за деньги, так наверняка и с радостью. А вот рыться в комодах и тряпках оборотень точно не станет, звериная порода не позволит, будь он хоть трижды изгой.

Не факт, конечно, что все именно так обстоит, но как версия вполне-вполне. И да, оборотень даже в людском обличье первым же ударом запросто может человеку горло сломать, сила у них в руках немалая. А у бабули давешней, кстати, гортань перебита, Серега про это упомянул.

Ровнин приободрился, встал с лестницы и потопал вниз. Ну не вызывать же лифт на третий этаж? Есть в этом нечто извращенное.

Выходя из подъезда, уже в дверях он столкнулся с симпатичной девушкой, отметив при этом некоторую ее дерганность и небрежность в одежде. Как видно, это и была та самая дочь погибших, о которой говорил Тим. И да, похоже, что кто-кто, а она-то точно не при делах, по бледному лицу и заплаканным глазам видно.

Пропустив девушку, Олег глянул ей вслед и подумал, что, может, имеет смысл вернуться обратно в квартиру и послушать, что она расскажет. Но, помедлив несколько секунд, он все же покинул подъезд и направился в сторону Сухаревки, решив, что ничего нового все равно не услышит. Да и путного тоже, поскольку бедняжка явно находится на грани истерики. Ну а как родителей увидит, тут ее она точно и накроет, после чего горемыку сначала придется полчаса водой отпаивать, а после из нее слова клещами вытягивать. Или вообще перенести допрос на завтра, когда она более-менее успокоится.

Хотя какой тут, к черту, покой, в такой-то ситуации…

Ну и само собой, по закону всемирной подлости в отделе Олег первым делом лицом к лицу столкнулся с Морозовым, который с на редкость недовольным видом направлялся к выходу. Причем, судя по тому, что на нем красовалась форма, путь начальника отдела лежал прямиком к высокому руководству, скорее всего — за очередной порцией тумаков.

— Ровнин, — с невыразимой сладостью произнес Александр Анатольевич, останавливаясь и закладывая руки за спину. — Ну, порадуй меня! Просто не знаю, чем «на ковре» похвастаться, успехов-то у нас нет. Так может, ты, наш лучший сотрудник, существующий по личному графику и ходящий на работу по своему личному усмотрению, дашь мне хоть что-то, что я смогу руководству в качестве аргумента нашей полезности…

— Не идет тебе это все, — поморщился Олег, — не получается.

— Что не получается? — рыкнул Морозов.

— Даже и слово-то сразу не подберешь, что именно… — почесал затылок оперативник. — Не злословие, не ирония… Короче — не умеешь ты тонко глумиться. Не твое. Ты добрый. Да у нас вообще никто, кроме, может, Ленки, на такое не способен. Но она женщина, ей этот талант в базовой комплектации выдали.

— Было бы смешно, если бы не было грустно, — вздохнул Морозов. — Меня же сейчас опять песочить станут. Ясно, что слова не пули, но так это все достало! И форма эта еще, мать ее так! Под мышками жмет, галстук шею давит!

— Это ты просто раскабанел, — подсказал ему Баженов, выходя из архива с какой-то папкой в руках. — Форму горизонтально перерос, так сказать. Надо чаще в поле бывать, волка ноги кормят.

— Когда? — поинтересовался у него Саша. — Когда мне там бывать? Я себя канцелярской крысой все больше ощущаю.

— Не знаю. Францев успевал.

— Всё потому, что во времена Аркадия Николаевича столько дуристики не было! — совсем уж возмутился Морозов. — Не то что теперь.

— Ну, кстати, да — вступился за начальника Ровнин. — Я тогда раз в неделю куда-то съезжу, пару бумажек отвезу — и шабаш. А его самого на ковер дергали вообще раз в месяц, если не реже. Ну или если он сам с кем-то наверху не хотел пообщаться.

— Вот-вот, — поправил галстук Александр Анатольевич. — А тут по каждому чиху вызывают. Да еще эти два убийства… Олег, дай мне хоть что-нибудь, а? Ты же и там, и там был, все видел. Есть какие-то мысли?

— Мысли есть, но тебе они не понравятся, — честно ответил Ровнин.

— И тем не менее?

— Не вижу я между этими трупами никакой связи, кроме разве того, что в обоих случаях наследницы дочери.

— На таких вводных мы эти «мокрухи» легко раскроем! — расхохотался Баженов. — Дочек под замок, дело в архив.

— А если серьезно? — сурово глянул на Славяна Морозов.

— Саш, правда не знаю, — признался Олег. — Есть у меня версия, что это дело лап оборотня-изгоя, но она даже не за уши притянута, это как-то по-другому называется. Да и кому такое изложишь в главке? Разве что нашему куратору, но ты ведь не к нему едешь.

— Значит, снова меня будут крутить, точно пропеллер, — вздохнул Александр Анатольевич. — Как же надоело! Баженов, а Баженов?

— Чего? — опасливо отозвался Славян.

— А давай ты начальником станешь? Нет, серьезно. Я договорюсь, чтобы меня сняли как не оправдавшего доверие, а тебя как зама на мое место поставили. Да хрен с ним, пусть даже звездочку снимут, переживу. И все довольны — ты в мягком кресле сидеть станешь, а я снова примусь по чердакам и подвалам бегать.

— Не, — сразу отказался Баженов. — Меня в главные начальники нельзя ставить, только в замы, потому что почерк плохой и характер неуживчивый. Но вот про кресло мысль хорошая. В смысле — без должности, оно само.

Правды