ради, кресло это, мягкое, с искусственной кожей, высокой спинкой и механизмом, который сидение вверх-вниз двигал, нравилось вообще всем, кроме разве тети Паши. Его год назад в отдел привезли и в кабинете начальника поставили, с тех самых пор все сотрудники о таком же мечтали.

— Шиш тебе! — Морозов показал Славяну означенную фигуру, скрученную из пальцев. — Либо все, либо ничего. Ладно, пойду. Олег, очень тебя прошу: найди мне хоть оборотня-изгоя, хоть маньяка, хоть черта лысого. Но найди!

— В принципе, есть у меня на примете один персонаж, который наутро не помнит, что накануне делал, — глядя в потолок, произнес Баженов. — Если очень надо, то он на себя и вчерашний труп возьмет, и сегодняшний, и даже, не дай бог, завтрашний.

— Ты еще покаркай! — совсем уж возмутился Александр Анатольевич. — Завтрашний! Да и методы твои… Слав, то, что легко проканывало года три назад, сейчас может не просто не сработать. Сейчас такой подход к делу и тебя утопить может, и нас всех. Вместе же на красную зону в Нижний Тагил поедем кирпичи лепить.

— Наше дело предложить, — и не подумал смущаться Баженов. — Тебя на ковре в позу ставят, не меня.

— Извиняюсь, — произнес Ровнин, у которого в кармане закурлыкал телефон. — Да, слушаю.

— Алло, Олег? — осведомился девичий голос в трубке.

— Он самый.

— Это Куваева. Ну, мы вчера на трупе…

— Привет, Анфиса! — перебил собеседницу Олег. — Рад слышать.

Морозов услышал женское имя, махнул рукой, мол, кто о чем, а вшивый все о бане, и двинулся к выходу, Баженов хохотнул, а Ольгин, который за это время ни разу не вступил в разговор, хрустнул очередной сушкой.

— Мы с тобой договаривались о том, что ты протокол подпишешь, — чуть сбиваясь, произнесла девушка. — Может, сегодня встретимся?

— Почему нет? — согласился с ней оперативник, выходя обратно на улицу, поскольку Баженов, с интересом слушающий разговор, начал издавать звуки вроде «сю-сю-сю». — Только не прямо сейчас, ладно? У меня еще дела есть просто. Вот что скажи: ты как к ночным клубам относишься?

— Я? — почему-то удивилась Анфиса. — Даже не знаю… Была пару раз. Мне просто некогда. Учеба же, работа.

— Тебе восемнадцать лет. Какое некогда? Побойся бога!

— Вообще-то мне… А, поняла, это такой комплимент.

— Это правда жизни. Короче, мы сегодня идем веселиться, а то от этих трупов уже башка кругом идет. Сильно много их стало. Ну и протокол я тебе там подпишу.

— Ты про «Мещанский»? — уточнила Куваева. — Ну да, я уже слышала, что там похожее убийство произошло. Наши думают, как бы под шумок вчерашнее дело спихнуть в другой отдел.

— Не думаю, что получится.

— Почему? Там же двойник, оно более тяжкое. Ладно, где и во сколько встречаемся?

Сложно сказать почему, но отчего-то Олег был уверен в том, что Анфиса приедет на встречу в форме, и даже представлял испуганное лицо Гоши, когда тот увидит ее в своем заведении, но нет, ничего подобного. Как оказалось, Куваева то ли успела смотаться домой и переодеться, то ли раскулачила кого-то из коллег, и в результате Ровнин даже не сразу узнал девушку, которой сам же назначил встречу.

— Отлично выглядишь! — совершенно не кривя душой, сообщил он Анфисе.

— А форма мне, значит, не идет? — легонько уколола его Куваева.

— Форма всем девушкам идет, и ты это не хуже моего знаешь. Идем?

Увидев клуб, который сиял огнями в надвинувшейся на город ночи, Анфиса явно немного удивилась, а после, подумав, произнесла:

— Слушай, я про это место слышала, оно такое… Ну… Недешевое. Нам точно сюда?

И, в принципе, она была права. За то время, что Ленца не было в Москве, Гоша, которого он оставил вместо себя, здорово раскрутил его детище. Мало того, он провел его полную реорганизацию, изменив как внешний облик, так отчасти и идейную направленность. Теперь здесь было не место встречи молодежи, которая приходит на сеты модных диджеев и тематические вечеринки, а царство гламура, который чем дальше, тем сильнее захватывал в плен столицу. Демократичные наряды рейверов и любителей «индастриала» сменили кардиганы, стразы и пайетки, пиво и текилу почти вытеснили кампари и десять видов шампанского, а девушки «гоу-гоу» и вовсе ушли в историю — им на смену пришли концерты западных звезд, пусть и второго эшелона, а также шоу-программы в стиле американских кабаре 20–30-х годов того века.

Да и сам клуб теперь назывался «Золотой бурлеск». Не факт, что хотя бы каждый двадцатый посетитель вообще знал, что такое «бурлеск», но звучало данное словосочетание красиво, звонко и с претензией на эстетичность, потому никто особо на эту тему не заморачивался.

Что до Анфисы, то ее, как показалось Олегу, смущало даже не то, что тут дорого, а то, что их в данное заведение могут попросту не пустить, поскольку «Золотой бурлеск» славился в Москве не только своим роскошным убранством, кухней и шо-программой, но и серьезным фэйс-контролем. Расчетливый и дальновидный Гоша еще в конце двухтысячного года сделал ставку на элитарность порученного ему заведения, установив за главное правило постулат «сюда попадают только успешные люди». Риск того, что идея может провалиться, был велик, но все же она выстрелила, и на сегодня клуб Ленца входил в пятерку самых знаковых ночных заведений столицы. Как в свое время пошутил Олег: «Еще пара лет, и ваш „Золотой бурлеск“ включат в число московских достопримечательностей».

Что до самого Ленца — он в Москве с весны двухтысячного года не появлялся, как, впрочем, и Ростогцев. Ну или наведывался в нее так, что про это вообще никто не знал, включая Олега. Хотя, несомненно, руку на пульсе держал, все нововведения Гоши либо одобрял лично, либо вовсе корректировал и расслабиться своему управляющему не давал. Да и звезды, которые выступали в клубе, скорее всего, приезжали в Россию его трудами.

Ровнин же как был, так и остался в клубе желанным гостем, особенно после того, как во все том же двухтысячном сначала решил проблему с гостями из главка, а позже, уже зимой две тысячи первого, во время небольшого бандитского передела в рамках одного конкретного московского района решил проблему с братвой, для которой клуб Ленца стал камнем преткновения. В результате он не достался ни одной из двух бригад, а окончательно перешел под руку местных оперов. При этом никто