Голышев молчит.

– Ваши практики, вы понимаете, что они никому не нужны? Вы можете верить во что угодно, но не нужно это демонстрировать. Если обещаете, что уедете к себе домой и сделаете всё, чтобы о вас перестали писать сайты, люди в соцсетях, то мы вас выпишем.

– Я делаю то, что мне предсказано, – отзывается Голышев. Во сне он молод, но в жестах чувствуется что-то старческое. – Я не ищу славы. Люди пишут про меня – я им не хозяин.

– Александр Прохорович, вам достаточно прекратить ваши шаманские практики, и о вас забудут.

– Я не могу их прекратить. Я шаман. Я должен делать то, для чего рождён.

Врач качает головой.

– Ну что же, Голышев, вы нам выбора не оставляете. Я сказал, что вам нужно сделать, чтобы отсюда выйти. Полежите, подумайте. Давайте, ребята.

Двое санитаров присоединяются к тем, что держат Голышева, и врач делает инъекцию ему в плечо. В помощи санитаров нет нужды, пациент не совершает никаких движений, а только смотрит в глаза врачу.

– Я прощаю вас.

Санитары укладывают Голышева на койку и вместе с врачом, старательно пытающимся не смотреть на пациента, выходят. Я покидаю палату вместе с ними, чтобы не мешать течению сна, но останавливаюсь снаружи у двери. Я немного искажаю реальность – и дверь уже полупрозрачная. Голышев свернулся на кровати калачиком и, кажется, плачет. Храбрость закончилась на разговоре с врачом, и теперь, наедине с собой, он полон отчаяния.

В комнате каким-то образом возникла женщина. Вошла, если точнее, но непонятно как. Лицом похожа на Голышева, примерно одного с ним возраста. Жена или сестра? Одета она так, будто пришла прямиком из середины прошлого века: платье в горошек чуть ниже колен, сверху – стёганая ватная жилетка, тяжёлые сапоги, на голове однотонный синий платок. Она садится на кровать к лежащему пациенту и гладит его голову.

Это его мать. Или бабушка, тётка, может быть. Кто-то из детства.

– Туйусхаан, – зовёт она его, – всё пройдёт, мой мальчик. Ты выйдешь отсюда и станешь ещё сильнее, чем раньше.

– Я не смог, мама. Они поймали меня. Время ушло.

– Ты всё исправишь. Таково твоё предназначение, а значит, оно исполнится, Туйусхаан.

– Они зовут меня Александром.

– Для них ты Александр. Для всех, кроме тех, кому доверяешь. Для меня ты всегда Туйусхаан.

Женщина начинает петь на непонятном мне языке, видимо по-якутски. Интересно, говорили же они тоже на якутском, скорее всего, а я ведь всё понял. Хотя, если постараться, можно уловить общий смысл песни. Что-то про маленькую храбрую птичку, которая побеждает тьму и помогает солнцу взойти над горизонтом после полярной ночи.

Картинка начинает подрагивать и терять цвет. Сон переходит в медленную фазу, сновидение заканчивается. Распахиваю дверь и запрыгиваю внутрь палаты, поворачиваю к себе Голышева, приподнимаю его. Кричу: «Александр, пожалуйста, запомните меня, я Роман, запомните моё лицо, мне нужно с вами поговорить. Попробуйте уснуть завтра вечером в четыре часа, я приду к вам в сон. Запомните: в четыре вечера!»

Сон исчезает. Надеюсь, получилось.

17

Архангельск дневной застать посложнее, чем ночной. Ночи зимой длинные, а световой день сейчас – только четыре часа. Именно под этим предлогом Роман и попросил Игоря отвезти его с Винтом в город часам к двум, чтобы хоть пару часов побродить по городу при свете дня.

В последнее время зарплата Гончаренко в несколько раз превышала среднюю по стране, потому он позволил себе приобрести шапку и перчатки из «умной» наноткани, материала прошлой эпохи – из тех времён, когда мы ещё поддерживали торговые и научные отношения с остальным миром. Материал больше не производился, но кое-какие запасы остались, и изредка в продаже появлялись очень дорогие изделия из него. И шапка, и перчатки были тонкими, вроде тех, что для лыжников делают, чтобы не перегрелись, но рассчитаны на мороз до минус пятидесяти. А вот пуховик обычный, но для нынешней температуры вполне тёплый.

Роман не стал никуда заходить, тем более с собакой не везде пускают, а немного побродил по улицам. По большим, где современная архитектура соседствовала с церквями, которых много построили полвека назад, и по маленьким, чьи двухэтажные деревянные домики напоминали ему похожие в небольших городках Черноземья. А в целом – город как город. Не слишком холодно, лишь тяжёлый двухсантиметровый иней напоминал Роману, что он на севере.

Игорь всё время был рядом, оставаясь в машине. Держал Гончаренко в пределах видимости. «Если возникнут вопросы, можно просто махнуть рукой», – сказал он Роману. Спустя минут тридцать-сорок после начала прогулки Гончаренко вышел к набережной, закурил сигарету и рукой таки махнул. Чёрный внедорожник остановился возле него секунд через двадцать.

– Куда-то едем, Роман Игоревич?

– Спросить хотел, Игорь Елисеевич. Северного сияния не предвидится в ближайшие дни? Кстати, можно на «ты».

– Хорошо. Сияния не ожидается по прогнозу до вашего отъезда, к сожалению. У нас сияние ещё пазорями называют.

– А вы местный, значит?

– Ой! Простите, Роман Игоревич. То есть Роман. Я буду очень вам признателен, если моя оговорка не дойдёт до руководства. Понимаете, мы никаким образом не должны сообщать о себе никаких персональных данных. Не знаю почему. Но запрещено. Вот. Не скажете?

– Конечно, Игорь, ваше происхождение останется между нами, – широко улыбнувшись, ответил Гончаренко. – Тогда, может, на Двинскую губу махнём?

– Как скажете, Роман. Как скажешь то есть. Можно и на губу. Это тогда до Северодвинска нужно доехать.

– О… А далеко?

– Не, минут за сорок домчим. Можно и на Мудьюгский остров, но это дальше, и дорога похуже, да и смотреть-то там, честно говоря, нечего, кроме маяка. Хотя если хотите там маяк посмотреть, то скажите, съездим.

– Не нужно. В другой раз. Хочется на залив глянуть. Я не большой любитель архитектуры, а вот на природу люблю смотреть.

– Ясно. Поехали? Только не курите в машине, пожалуйста, а то Виктория Олеговна очень этого не любит.

Спустя пару минут они неторопливо, как попросил Роман, уже двигались в сторону Северодвинска. Наступали ранние северные сумерки, поэтому Винт почти сразу задремал на заднем сиденье. Пока всё шло так, как задумал Гончаренко. Путь их лежал через Лайский Док, где, по словам Зотова, жил сейчас Голышев, но останавливаться там Роман не собирался. Под тонкой шапкой, которую он не стал снимать и в автомобиле, была надета