class="p1">Я обернулся. Наверх быстрым шагом летел Пьер. Он держался бодрячком — уже привык к таким дням

— Сейчас узнаешь, — ответил я пьянице сквозь внезапно нахлынувший зевок.

Подойдя к столу, Пьер одним движением перевернул его. Под грохот бьющихся стопок негр выбил ногой стул, и на пол повалился мужик, упав в лужу разлитой выпивки.

Они встали с мест, явно нацеленные на драку. Так-то лучше. Мой кулак тут же попал по животу толстого верзилы — я убрал руку и отошел, дав ему проблеваться себе же на рубашку.

Это была не драка, а избиение. Мы с Пьером хорошо стравили давление, скопившееся за смену, отвели душу, если так можно сказать.

Назад я доехал на такси, заплатив шоферу пять баксов. Спал до обеда и проснулся в ужасном расположении духа, потому что знал — впереди точно такой же день. Субботняя смена, как я полагал, должна быть еще труднее. Так оно и вышло.

Зато после нее последовало легкое, спокойное воскресенье. Без музыки и с ранним закрытием в полночь. Наверное, я навсегда запомню ту ночь, потому что шел домой с большим наслаждением, предвкушая выходные дни — понедельник со вторником.

В понедельник я первым делом решил, что совершенно точно нам нужен видеомагнитофон. Ведь я попал в эпоху VHS, верно?

— Что? Не понял. Сколько? 50 долларов? — спросил я у продавца в магазине техники на Таймс-сквер, смотря на самый дешевый вариант.

— Не 50, а 550 долларов, приятель. Можем оформить рассрочку. И сразу скажу — нет, никакой аренды! — он сложил руки крест-накрест.

Похоже, кассеты и магнитофоны еще не покорили каждый второй американский дом и не стали так популярны, как к концу десятилетия. И хотя я уже видел магазин с продажей кассет, специализировался он не на них, а на порножурналах.

Делать мне было особо нечего, но я не скучал. Вернулся в лавку, где мне продали карты, и купил еще парочку — более подробных. И одну карту для туристов. Гулял потом целый день мимо местных достопримечательностей. Посмотрел на Манхэттен с самых выгодных углов.

Свой второй выходной я потратил на миссионерство с Кристофером. Он хотел проповедовать в вагонах метро, и я пошел с ним. Во-первых, чтобы помочь отбиться от панков, если такие попадутся. А во-вторых, чтобы понять, наконец, как все-таки пользоваться общественным транспортом.

Как оказалось, все достаточно просто. Приходишь в вестибюль станции, находишь клерка за бронированным стеклом, платишь деньги, получаешь за них жетоны. Один жетон стоил шестьдесят центов, и я сразу купил целую горсть монеток.

Жетоны показались мне приятными на ощупь. Сделаны из латуни, со стильной аббревиатурой NYC впереди, причем особенно выделялась вторая буква — красная Y как бы вытесняла своих соседей, отчего они казались маленькими и подавленными. На широком канте читалось неказистое «Подходит для одного тарифа»

У Кристофера имелся при себе металлический кейс, где он держал такие жетоны. Как он объяснил мне, такие коробочки у всех есть, и у Джошуа была такая же.

— Удобно, чтобы с мелочью не путать.

Я решил не заморачиваться и просто сложил все жетоны в одном кармане, а мелочь — в другом.

Мы прошли через турникет, каждый заплатил по жетону, спустились вниз по желтому коридору и оказались на людном перроне.

Мне казалось, что я уже привык к грязи Нью-Йорка, но метро смогло меня удивить. С потолка капала сточная вода, стекая в многочисленные лужи, плитка вся была побита, либо изрисована граффити, воняло потом, мочой, металлической пылью и старыми тормозными колодками. Повсюду лежал мусор.

По старой памяти мне казалось, что поезд должен приехать минут за пять или типа того. В итоге мы простояли на перроне где-то полчаса, не меньше.

За это время я даже успел немного замерзнуть: с туннеля дул стылый воздух с запахом подземной гнили.

Наконец, приехал поезд, напоминающий галерею современного искусства на колесах. Все его стены и даже окна были изрисованы граффити в несколько слоев. Чего там только не было: голые женщины, какие-то животные, лица незнакомых мне людей и миллиард выпендрежных тегов, которые ничего не значили для человека вне тусовки.

Вагоны тут же наполнились людьми. Внутри пахло получше, но было очень уж душно: кондиционеры давно изобрели, но до метро Нью-Йорка эта технология еще, похоже, не дошла.

Кристофер сразу же начал проповедовать, ходя по пассажирам, но те лишь боязливо прижимали к себе сумки и отворачивались, принимая его за умалишенного или вора. По пути из первого вагона в последний мы встретили нахалистых пацанов, сбившихся в шайку, но Криса они не тронули. Подозреваю, дело было не в их удивительной веротерпимости и толерантности, а в моем тяжелом взгляде, сбитых кулаках и кровоподтеках на лице.

Проповедь в метро показалась мне абсолютно бессмысленным занятием, потому что никто Кристофера так и не выслушал. Впрочем, я бы в любом случае посчитал это занятие бессмысленным, даже если бы Кристофер обратил в свою религию тысячу человек и каждому продал по экземпляру «Книги Мормона».

Мы вышли на одной из станций на противоположном берегу Гудзона. Метро в этой части города шло не под землей, а над улицами по железнодорожной эстакаде. Чтобы перейти на противоположную сторону, нам пришлось спуститься на оживленную улицу, пройти до пешеходного перехода, перейти дорогу, снова дотопать до станции и вновь подняться наверх. И пока мы шли, сверху — как будто бы назло! — прогремел колесами нужный нам поезд. Ждать следующий пришлось еще полчаса. Удивительно, но приехала относительно чистая техника, видимо, недавно надраенная химией.

Обратный путь Кристофер провел за чтением своей книги. Я же сидел, прилипнув к сидению, и смотрел в окно напротив. Вид открывался хороший. Каким бы грязным ни был город, с высоты надземки он все равно выглядел величественным и бесконечным. Казалось, он занимает весь мир. Карты только усиливали этот эффект: за границами Нью-Йорка сразу же начиналась другие города-спутники, а за ними — еще города. Весь штат выглядел на карте как плотно застроенный гигаполис, и это в некоторой степени даже пугало.

В таком месте легко раствориться, исчезнуть. Встав у подножия очередного небоскреба и задрав голову, я постоянно испытывал головокружение. В толпе же все люди казались мне одинаковыми, а сам я словно исчезал. Я обсуждал это с Крисом, и он сказал мне, что чувствует примерно то же самое. Оказывается, у него был комплекс — он стеснялся своей внешности и потому иногда сутулился. Но в людном месте он выпрямлялся и ничего не боялся, ощущая себя невидимкой.