— ладно, кто наверх пойдет, Кривотяпкину будить? После этой ночки наверняка спит без задних ног… Дуська и Князев, с ума сойти. Вот как? Я думала, что Кривотяпкина от пояса вниз вообще железная.

Дворник наконец вспоминает про метлу и качает головой. Надо подметать, скоро, совсем скоро все пойдут на работу, хотя бы потому, что в этом дворе уже никто не спит, все давно уже проснулись, в окнах загорелся свет. Тем не менее — никто не открыл окно и не гаркнул как обычно «ЧЕГО ВЫ ОРЕТЕ⁈ ПЯТЬ УТРА ЛЮДИ ЖЕ СПЯТ!». Дворник поднял голову и увидел в окнах бледные, не выспавшиеся лица в окнах кухонь и спален пятиэтажки. Казалось бы, ничего необычного… вот только сегодня на этих лицах не было обычного утреннего раздражения или усталости. На лицах было написано… любопытство.

Он хмыкнул. Вот почему никто не открывал окно и не орал что пять утра, что ему скоро на работу и что вы тут галдите на весь двор — всем было любопытно. Тем более что город маленький и девушек из волейбольной команды Комбината тут многие знали.

— Я к ней не пойду! Она и так злая как собака, а если узнает, что я знаю, что она знает, что я знаю… ой, я запуталась. В общем если она узнает, что я знаю про Князева, то может и…

Хлопает дверь подъезда. Рядом с дверью появляется высокая девушка с короткими волосами, шрамом на щеке и пластырем на переносице. Она, как и все остальные — одета в спортивную форму и спортивную же курточку с силуэтом птицы на спине. Через плечо — спортивная сумка.

— Чего разорались с утра? — спрашивает она, оглядев собравшихся: — и почему в моем дворе решили собираться?

— Ээ… доброе утро, Евдокия Степановна… — сказала невысокая девушка и спряталась за спину своей подруги.

— Потому что ты как раз посередине живешь, половине наших сюда пешком дойти две минуты. — отвечает девушка из бежевой «шестерки»: — как коленка? Не болит?

— Все нормально. — девушка шагает к машине, снимает с плеча сумку: — давай в багажник пристроим.

— Ага, конечно. — девушка возится с багажником, открывает его и они кладут сумку туда. Закрывают крышку багажника.

— Ты… вы только не подумайте, Евдокия Степановна, я… то есть мы — не специально. — сказала невысокая. Девушка с пластырем на переносице — обернулась и нахмурилась.

— Ты о чем, Маслова? — спросила она.

— У нас и в мыслях не было… скажите, девчонки?

— Я бы в жизнь не поверила.

— Точно.

— Невероятно.

— Как такое возможно вообще?

— … я так понимаю, никто мне не скажет в чем дело? — упирает руки в бока девушка с пластырем на переносице. Дворник замирает со своей метлой, чуть наклонившись вперед и весь обратившись в слух. Сглатывает. Ему почему-то охота встрять в разговор и все объяснить.

— Ты с Князевым спишь! — наконец выпаливает приехавшая на зеленом «Москвиче»: — а мне Мария Владимировна запрещала! Сказала — никаких! А я тоже как ты была — только в команде появилась, а мне все запретили!! Несправедливо! Разве так можно с советскими спортсменами поступать? Если всем можно, то всем можно, а иначе это же дискриминация получается!

— Запретили с Князевым спать? — приподнимает бровь девушка со шрамом.

— Нет! То есть да, но не с Князевым! Вообще запретили!

— Железнова! Тебе восемнадцати не было! И я тебе запретила на тренера вешаться! Это — другое! Дуся совершеннолетняя и Князев тоже! Это их личные дела вообще!

— Да! А какой счет⁈ Ты его — ого! Или он — тебя⁈ То есть, вас, конечно же вас, Евдокия Степановна… но все равно — наши победили же⁈

— Нам только Лильки не хватает… кто Лильку видел? — вздыхает девушка из бежевой «шестерки».

— Я ее видела. — морщится девушка со шрамом: — она вчера ко мне через окно влезла, как обычно. А у меня Нинка как раз в гостях была…

— Нинка⁈ Новый второй тренер⁈ Так ты, Нинка, Лилька и… Князев⁈ Маркова, ну ты слышала⁈ — всплескивает руками невысокая девушка.

— Я все слышала! Дуся, ты обязана нам все рассказать! Мы же — команда!

— Теперь я уверена, что наши победили! За численным превосходством! А где Лилька? Вы ее — совсем… того? Заездили?

— Маслова! Маркова! А ну прекратите!

— Потом пришел Сергей и я попросила Лилю и Нину уйти. — твердо говорит девушка со шрамом.

— … ну вот.

— … какое разочарование…

— Ты кайфоломщица, Дуська…

— Чего⁈

— То есть — Евдокия Степановна! Извините! Конечно же — Евдокия Степановна!

— А ну заткнулись, курицы! Собираемся и едем… нам еще проспоренное выполнять.

— Титьки все с собой взяли? Маслова — опять дома оставила?

— Вот ни капельки не смешно, Наташка.

Глава 16

Глава 16

Дорога кончилась. Просёлок упёрся в редкий березняк, и дальше дороги не было — только колея, заросшая по краям пыреем и кашкой, уводила вниз, к реке.

Поляна открывалась сразу за деревьями. Широкая, в половину футбольного поля, она лежала между двумя пологими склонами и ещё дышала ночью — над травой висел низкий, ровный туман, по колено, белый и плотный, как парное молоко в крынке. Местами из тумана торчали верхушки конского щавеля и зонтики борщевика — чёрные, мокрые силуэты, ещё без цвета.

Пахло сибирской поздней осенью: прелым листом, холодной водой, хвоей, и откуда-то — слабо, едва уловимо — печным дымом из деревушки неподалеку.

Внизу, под склоном, текла Чёрная — мелкая и узкая, не больше десяти метров в самом широком месте, тёмная от торфа и таёжных корней. Вода шла медленно, без шума, заворачиваясь у коряг тугими, маслянистыми воронками. Над ней тоже висел свой туман, словно бы более густой, цеплявшийся за прибрежные ольхи. Иногда из тумана вырывался плеск — то ли рыба, то ли упавший лист.

Через речку был перекинут мост. Не автомобильный — пешеходный, старый, деревянный, на чёрных просмоленных сваях. Доски за лето выгорели до серого, кое-где прогнили, и в прошлом году кинули поверх свежие, светлые, янтарные, видные издалека.

А над мостом, метрах в двадцати выше, шла железная дорога. Насыпь поднималась круто, поросшая по бокам бурьяном и редкими берёзками-самосейками. Наверху лежали шпалы — чёрные, пропитанные креозотом, и две стальные нити рельсов,