уходящие в обе стороны и теряющиеся в утреннем сумраке. Железнодорожный мост — клёпаный, ферменный, с косыми крестами решёток — нависал над речкой металлическим чудовищем серо-зеленого цвета. На его боку белой краской по трафарету было выведено: «1957» и какой-то номер, который никто никогда не читал.

На камнях склона были видны многочисленные надписи — «Петропавловск выпуск 68-го!», «Таня, Наташа и Оля», «МИРУ МИР» и «НАТАШКА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Большими белыми буквами в два метра над всем этим было выведено «СЕРЕГА 1984».

С насыпи к воде сбегала тропа — узкая, протоптанная рыбаками, грибниками, парочками, всеми кто когда-либо ходил тут. По тропе спускались на пятках, скользя по жухлой траве, цепляясь за стволики.

Было тихо. По-настоящему тихо — так, как бывает только в Сибири перед рассветом, когда ночные звери уже легли, а дневные ещё не проснулись. Где-то далеко, на той стороне реки, один раз каркнула ворона. И снова — тишина.

Небо над поляной было серое, с прозеленью, без облаков. Восток за лесом начинал светлеть — едва-едва, тонкой полоской бледного золота над чёрной щёткой елей. До восхода — минут двадцать. До поезда — по расписанию, столько же.

И вот эту, почти осязаемую, доисторическую тишину сибирского утра — нарушили звуки работающих моторов, въехали, разворачиваясь, сразу несколько машин — бежевая «шестёрка», зелёный «Москвич» и белая «Нива». Остановились. Из передней машины, той самой «шестерки» Жигулей цвета кофе с молоком — вышла девушка и хлопнула дверью.

Оглянулась по сторонам. Речка, поляна, вокруг — холмы с возвышавшимися там соснами и елями, мост над рекой, скалистые уступы с надписями на них.

— Хорошее место. — сказала Алена Маслова, становясь рядом и ежась от утреннего холода, изо рта у нее вырывается пар, а кончик носа покраснел: — солнце поднимется, станет потеплей. Мы в прошлом году сюда на восьмое марта приезжали, еще когда в «Металлурге» играли.

— Помню. — кивнула Маша Волокитина и прищурилась: — воон там, выше по склону и встанем, чтобы нас точно из поезда увидели.

— Если мы чуть ниже стоять будем, то нас никто и не увидит. — предлагает Алена: — вроде бы и проспоренное выполнили и урону чести не понесли… как там сказала монашка после того, как ее в переулке восемь семинаристов изнасиловали — и вдосталь и без греха.

— Машка! — к ним подбегает, подпрыгивая Лиля Бергштейн, ее глаза сияют как две звездочки: — я тааак по тебе соскучилась! Вообще!

— Лилька, отстань, мы просто в разных машинах ехали…

— А ты знаешь, что Дуська и Князев! Да! Нипочем не поверите! — округляет глаза Лиля.

— Я это первая увидела! — возмущается Алена Маслова: — я первая их увидела! Он такой — выходит из ее спальни и по сторонам оглядывается, ну чисто нашкодивший кот! И глаза такие как будто всю ночь с ней… ой!

— Сплетничаете? — рядом с ними становится девушка со шрамом на щеке и задумчиво смотрит на склон, поросший редкой травой. Маслова тут же прячется за Машу Волокитину и выглядывает из-за ее плеча.

— Никак нет, Евдокия Степановна… — бормочет она оттуда: — это не я… это обстоятельства… объективные обстоятельства, суровая реальность, а я что? Я ничего, вы любого спросите, я никогда. Совсем никогда… а если кто скажет что всегда, так то клевета, Евдокия Степановна…

— И чего ты ее боишься, Маслова? — вздыхает Маша Волокитина: — Евдокия нормальная девушка из плоти и крови, не кусается и головы не отрывает.

— По пятницам. — добавляет Лиля: — и по вторникам. А сегодня что? Воскресенье!

— Где стоять-то будем? — к ним подходит Валя Федосеева и потягивается: — вон там, наверху? Я не выспалась совсем, Митяй опять с негритянскими подрался из-за Людки своей, с синяком домой заявился, пришлось идти разбираться… — она оглушительно зевает, едва не вывернув себе челюсть и лишь в последний момент — сделав легкую попытку прикрыться ладонью.

— Ого. — сказала Лилька, успев заглянуть ей в рот: — ты Валька как акула — такие зубища белоснежные и крепкие, в два ряда! А еще красивые! Наверное, с тобой целоваться классно… давай поцелуемся⁈ С языком!

— Ты чего, дурная? Отцепись от меня, Бергштейн! — Валя упирает крепкую ладонь прямо в лоб девушке: — я только зубы почистила! Даже кофе не пила с утра!

— Опять из-за тебя Гоги Барамович в команду придет жаловаться, что ты парней в Негритянке зашибла? — рассеянно интересуется Маша, глядя на розовеющую полоску над краем леса: — мы теперь команда первой лиги, Федосеева, прекращай население тиранить.

— Да уйди ты от меня, оглашенная! — говорит Валя в сердцах, удерживая Лилю на вытянутых руках: — кто-нибудь, заберите Лильку от меня! Желательно к ветеринару, чтоб ей димедрола поставили!

— Как прекрасно что все с утра полны энтузиазмом и энергией. — сказал Виктор, становясь рядом с Машей и глядя туда же, куда и все: — вон там значит встанем, а? Лилька! Хватит к Вале приставать!

— У нее во рту так красиво! Как во дворце!

— Там белоснежные колонны

— Зубов сверкающий парад,

И бархат дёсен, как погоны,

Багряным пламенем горят. — чеканит Юля Синицына, что-то стремительно записывая в свой блокнот.

— Чего? — моргает Алена Маслова: — это чего такое было? Юлька пишет оду Валькиному рту?

— Колонны мрамора белеют,

Эмали ангельская гладь,

И дёсен бархат розовее,

Чем майских роз цветущий ряд!

Восстань, советская поэма!

Греми, торжественный хорал!

Се — рот Валюши! Се — эмблема

… — задумывается Синицына: — какая рифма к слову «ХОРАЛ»? Блистал, упал, пенял, сосал…

— Девочки! Все сюда! Я вас осмотрю! Если кто сопливит, носом там швыкает или чувствует себя неважно — сразу говорите! У нас через неделю матч, если вы все сегодня заболеете — то меня точно уволят! — говорит Жанна Владимировна, уперев руки в бедра: — Вить! Проследи чтобы долго с голой грудью не стояли, по утрам холодно! Прогноз передавали что пять градусов, так что воздушные ванные следует ограничить — от одной и до трех минут!

— … сосал — бросал. Передавал? Хм. О! Се — рот Валюши! Се — эмблема, всего что Ленин завещал!

— Посадят тебя за антисоветчину, Синицына…

— Дуся, а ты правда — с Князевым? С Серегой⁈ А… как он? В смысле — он же высокий и сильный такой, а ты… ты