что мой новый голос окажется певческим. В прошлой жизни было именно так. Я стала превосходной пианисткой, а вот пела, как та сорока соловью!

Чтобы обрести хоть какую-то уверенность, тихо промурлыкала лейтмотив, наконец, беря первый аккорд.

Улыбнулась, довольная невероятно нежным, объёмным и эмоционально насыщенным вибрато Киры. Даже слёзы накатили на глаза от восторга!

А дальше — провал.

Аккорд за аккордом — вступление набрало нужный темп… а потом резко оборвалось, срывая возглас восхищения у моих слушателей.

И моя душа запела:

— Каждый вечер пишу письма к Богу.

Каждый вечер всё заново. Каждый.

С каждым разом мне легче немного.

Не надеяться впредь на однажды.

Каждый вечер ищу разговоров.

Каждый вечер ищу чьи-то лица.

Я забыла любить в себе море,

Пока пряталась в чьих-то темницах.

Мой взгляд оторвался от чёрно-белых клавиш, и я увидела шок на лице Изары.

Рейвен так же хмурился, Грета улыбалась… А Балтус и Дориан откровенно таращились, распахнув глаза, неожиданно вслушиваясь в слова композиции.

И я пела. С огромным удовольствием пела:

— Каждый вечер искала ответы.

Каждый вечер по кругу и снова.

Я искала себя там, где тлел ты,

А нашла только запах медовый.

Я вдыхаю его, словно горы.

Заплетаю все мысли в косы.

Обещаю быть в тебе морем,

Даже если в лужи уносит.

Сотни страниц исписала чернилами.

Я помогаю себе ощущать.

Если когда-нибудь спросят: «Любила ли?»

Я улыбнусь, улыбнётся душа.

Нитями красными, длинными письмами

Я проложу путь тернистый домой.

Только вернись к себе, боже.

Вернись к себе, будь собой, будь собой.

Последние слова ушли в высокий свод зала, как тёплый дым — и зависли там, между люстрами и свечами.

Я держала руки над клавишами ещё на секунду, наслаждаясь этим сладким послевкусием, когда музыка уже отзвучала, но пока не готова отпустить тебя.

Она цеплялась за пальцы, за горло, за рёбра, как те самые красные нити, о которых я только что пела. Но это даже приятно.

Зажмурившись, «выпила» удовольствие до последней капли и опустила ладони на колени.

Тишина в зале была плотной. Звенящей. Такой, что я слышала, как где-то в канделябре пищит комар.

Я подняла взгляд — и увидела лица.

Шок был не красивым, не театральным. Он был настоящим: на секунду люди забыли, кем они являются. Этикет перестал держать их за горло мёртвой хваткой, открывая добрую суть.

Да — добрую, ведь она есть у всех. Даже у плохих людей. Правда, слишком глубоко.

Графиня Рембри… женщина застыла на середине вдоха. Рот дамы был чуть приоткрыт, как у человека, которому внезапно показали его же собственное отражение — такое, которое он не хотел бы видеть. Её глаза больше не отражали пренебрежение. Они судорожно искали выход: из песни, из смысла, из той глубины, куда я их втянула без спроса.

Её дочери выглядели иначе.

Одна — растерянная, с дрожащими губами, словно ей вдруг стало стыдно за все пустые комплименты, которые она получила, когда играла мазурку. Другая — бледнее, чем позволяла мода, и держала веер так крепко, что костяшки пальцев побелели.

А третья — самая юная, та, к которой я хотела подойти — не отводила от меня взгляда вовсе. В её лице отражался страх, как у ребёнка, который вдруг осознал, что взрослые, те, кто говорил ей, что врать — плохо… Именно они — главные обманщики в мире!

Маркиза де Грас сидела прямо, но её поза… изменилась. Исчезла та легкомысленная светская мягкость.

В её глазах светилось странное удовлетворение… и тень сожаления, как будто она на миг вспомнила не меня, а себя — такую, какой была когда-то, до всех этих приёмов.

Леди Элиана улыбалась.

Но улыбка это была тем самым криком отчаяния. Она застыла, как маска, которую забыли снять.

Её взгляд был напряжённым. Она определённо пыталась понять, откуда у меня такая техника. И злилась! О — да! Она снова злилась, как тем утром после брачной ночи! Злилась, что я снова продемонстрировала безупречность.

Изара… хах! Изара выглядела так, будто ей надавали пощёчин.

У неё уже не получалось прятать свою ярость в привычной гримасе презрения. Её глаза были распахнуты слишком широко, как у человека, который внезапно осознал: вот оно — то, чего у неё никогда не будет, сколько бы она ни училась. И увы, это не техника и не умение держать спину, сидя за роялем. Она не имела чувственности музыканта, с которой он успешно способен погрузить в музыку своего слушателя.

В девушке пульсировала зависть — густая, ядовитая, почти физическая. Она буквально сидела сочилась в каждой чёрточке её идеально-кукольного лица. И на секунду мне показалось, что Изара сейчас не выдержит и либо заплачет, либо попытается меня высмеять. Но нет. Иза сдержалась.

Герцог Маркел… если он и был здесь, то весь вышел. То ли песня тому виной, то ли что-то другое, но Маркел сейчас напоминал тень, чьё одобрение или недовольство не имело значения в момент, когда женщины в зале забыли дышать. Он тупо замер, чуть склонив голову набок. Его глаза оставались закрыты.

Дориан таращился.

Однако это было не восхищение. Нет.

Это было то тупое, растерянное выражение, которое появляется на лице у человека, когда он понимает, что перед ним не безвольная игрушка, а сильная личность. Не «жёнушка». Не приютская сиротка. А что-то… слишком сложное для его мозга.

Его взгляд цеплялся за меня.

Я видела, как у него играют желваки.

Сказать что-то он так и не осмелился.

Балтус…

Объявившийся лорд смотрел иначе.

Тяжелее.

Он не просто слушал — он будто впитывал в себя слова, пытался распробовать их на вкус. Его глаза гуляли по моему лицу с какой-то цепкой, плотоядной внимательностью, и в этой внимательности было меньше удивления, чем у остальных. Больше расчёта. Больше желания услышать что-то ещё в моём исполнении.

Такое желание откровенно пугало.

Рейвен…

Он не выглядел удивлённым.

Рей стоял у колонны неподвижно, хмурый, как всегда, но хмурость эта была другой — задумчивой и напряжённой.

В его взгляде не было того привычного «контроля», которым он обычно держал мир на расстоянии. Он смотрел на меня по-новому, как на ту, кто сумела его удивить, как приятно, так и не очень, потому что заглядывать в свою душу всегда страшно.

Грета улыбалась.

В глазах королевской гувернантки блестела проникновенная печаль.

Молчание затягивалось… И в этом молчании, в застывших лицах, в свечах, которые вдруг стали ярче, я почувствовала себя НАД всеми — лучше всех. Ну, почти всех, всё-таки маркиза,