Позволив рассмотреть в подробностях, Дэн, всё так же держа руки над головой, развернулся, показывая изуродованный левый бок и грубое глубокое клеймо в виде распахнутой волчьей пасти подмышкой.

Эрика в полной тишине ощупывала эту мешанину из плоти и кожи взглядом, не заметив, как подалась в своём кресле вперёд.

Сочтя, что она увидела достаточно, Дэн поправил одежду, нервно одернул подол и рукава, пряча под них шрамы.

Эрика вспомнила, как гладила его бок только вчера, и…

Правый бок.

— Это, блять, что?..

— Последствия моей попытки объясниться с Вожаком, когда я решил уйти, — ответ прозвучал неуместно зло и резко, и Дэн снова опустил голову, переводя дыхание. — Я приполз к нему в ту ночь. После… этого. Думал, что если все равно конец, пусть лучше он это сделает. У него, в конце концов, на это было больше прав. А он вместо того, чтобы добить, несколько недель меня выхаживал. Лечил, кормил с ложки. Читал, блядь, вслух. Что касается прочего… Ни один вампир, даже такой старый и влиятельный, как он… В особенности такой старый и влиятельный, не может опуститься до Творения, разукрашенного подобным образом. Что бы ни было в прошлом, это уже не имеет значения, потому что я никогда не посмел бы предложить ему… это. Я ответил на все твои вопросы?

Он все еще дышал так, словно только что пробежал марафон, и, по всей видимости, старался делать это как можно тише.

Эрика слышала тихие хрипы, раздававшиеся при каждом вздохе, и мучительно не желала избавляться от воцарившегося в уме вакуума.

Следовало остановиться на новости про курс и очевидные за этим совместные планы.

Просто признать как факт: что-то в этом мальчишке было такое, что Зейн оказался готов и захотел разделить с ним Вечность и кровь. Взять второго, — первого после неё — «птенца».

Однозначно следовало.

И не акцентировать собственное же внимание на том, что из всех людей на свете он выбрал для этого именно волка.

— Те мрази, что сделали это с ним, растрепали местным о тебе, — она с удивлением отметила, что произнесла это вслух.

— Ожидаемо, — наконец кое-как справившись с дыханием, Дэн все же повернулся к ней. — Тебе не нужно волноваться об этом. После того, как все закончится, ты обо мне больше не услышишь, обещаю.

— Расскажи мне про цену волчьих обещаний.

Проверять еще и эти подозрения очень не хотелось, но Эрика встала, подошла медленно, чтобы не напугать, и прежде, чем щенок успел сориентироваться, положила ладонь ему на лоб.

— Твою мать.

Жар у пацана был вполне очевидный, но на него хотя бы можно будет потом списать все эти убийственные, не нужные, если уж быть с собой до конца честной, никому откровения.

— Ерунда, видимо, на контрасте температур, — Дэн попытался вывернуться из-под руки, но тут же закашлялся так, что Эрике захотелось застонать. — Черт возьми…

Тусклый свет перед глазами стал расплываться, и ядовитое «Это точно» стало последним, что он услышал, прежде чем провалиться в темноту.

Глава 41

На деле ничего страшного в этой темноте не оказалось.

Напротив, она сделалась уютной и теплой, согревшей, наконец, до такой степени, чтобы под кожей почувствовался стремительный кровоток, а в мышцах возникла та характерная дрожь, которая бывает после серьезных физических нагрузок.

В этой темноте можно было поспать глубоко и крепко, не прислушиваясь к пространству вокруг и не отмеряя внутренне отведенное на это время.

Можно было позволить себе вспомнить то, о чем вспоминать в здравом уме и твердой памяти было ни в коем случае нельзя.

Вечно праздничный гомон, стоящий в баре, — даже когда туда приходили запивать тоску, он никуда не девался, как будто химера была накинута не только на зеркало у входа, но и на дверь, отрезающую «Александрию» от всего остального мира.

Мягкую уверенность, с которой чужие ладони ложились на плечи, и собственное глупое, преступно беспечное счастье от того, что его добровольно и с удовольствием, хотя и очень медленно, по шагу, впускали в чужой мир и посвящали в запретные для смертных тайны.

Так странно, если вспомнить, что собственную свободу он, сколько себя помнил, ценил больше всего на свете…

— … серьезное?

— Я удивлена, что он в таком состоянии не свалился раньше.

— Волки умеют хорошо закрываться.

— Слишком хорошо. Подержи здесь.

Чужие незнакомые голоса говорили о чем-то непонятном, не имеющем к нему отношения.

Гораздо приятнее было припомнить тёплый дразнящий запах венских вафель и свежего кофе, доносящийся из ресторанчика под окном съемной квартиры. Затхлую глухую вонь катакомб, воспринятую как неотъемлемую и интересную часть местного колорита.

Так просто, понятно и многообещающе…

Из приятных воспоминаний его пытался вырвать чей-то надсадный кашель и возникшая неведомо откуда тяжесть за ребрами.

Странно, сломаны же были только пальцы…

Отвратительное ощущение собственной беспомощности откатывалось на дальний план, когда приходил Вальтер.

Казавшийся странным образом моложе, чем был даже в момент их первой встречи, он сидел рядом и гладил по голове, как никогда не делал и ни за что не стал бы делать в реальности.

— Хочешь в Вену? Там еще полно музеев, которые ты не осквернил своими идиотскими комментариями.

Странное предложение от Вожака, — с чего бы ему предлагать поехать куда-то не по делу?..

И голос его звучал странно, был подозрительно похож на женский. Усталый.

Они ведь не разговаривали с тех самых пор, как…

Дэн открыл глаза, уставился невидящим шальным взглядом в высокий потолок, борясь с головокружением и подступившим в горлу тошнотворным иррациональным ужасом.

Потолок был ровный, светлый, украшенный изящной старинной люстрой, каких в резиденции Клана не держали никогда.

Значит, привиделось: и Вена, и «Александрия», и несвойственно ему ласковый Вальтер…

Он выдохнул почти что с облегчением, потому что такие перемены в предсказуемой реальности было бы принять непросто, и тут же закашлялся, морщась от ощущений в груди, возникших одновременно с болью в руке.

С последним разобраться было проще, и, оперевшись о постель той рукой, которая не беспокоила, Дэн сел, чтобы оглядеться попристальнее.

Он лежал в смутно знакомой комнате, — в той, куда его безуспешно пытался поселить Мердок в первый вечер, — а в вену была воткнута игла стоящей рядом капельницы.

За задернутым плотными шторами окном, судя по свету, брезжил подозрительно похожий на ранний вечер рассвет.

Прикинув, сколько было времени, когда явилась Эрика,