— Данила Петрович, — сказала она с расстановкой, — если вы мне не продадите головку этого… этого ужаса… я вам жизнь испорчу.

— Аглая Дмитриевна, для вас — всё что угодно, — Данила поклонился. — Но сначала — аукцион.

Слово «аукцион» прокатилось по зале, и гости разом подобрались. Шуйский отставил кубок. Водянников выпрямился. Даже Демидов — Данила заметил — чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Значит так, — Данила встал во главе стола. — У меня есть десять ног вяленого мяса и тридцать головок сыра. Мяса в этой комнате хватит не всем, сыра — тем более. Поэтому продаём с торгов. Кто даст больше — тот и увезёт.

— Начальная цена? — быстро спросил Водянников.

— Мясо — двадцать золотых за ногу. Сыр — пять золотых за головку.

В зале повисла тишина. Потом Линьков присвистнул.

— Данила Петрович, за двадцать золотых я могу целую деревню купить.

— Можешь, Пётр Ильич. А толку? Деревня у каждого есть, а такого мяса — ни у кого. Ты сам попробовал и знаешь, чего оно стоит. Вопрос простой — хочешь быть единственным в Княжеграде, у кого на столе лежит чудо? Или хочешь потом кусать локти, когда это чудо будет стоять у соседа?

Линьков заёрзал на стуле. Данила видел борьбу в его глазах — жаба душила, но жаба проигрывала, потому что боярское тщеславие душило сильнее.

— Двадцать пять, — сказал Линьков.

— Тридцать, — немедленно отозвался Шуйский.

— Тридцать пять, — подал голос Басманов из своего угла, и все повернулись к нему с удивлением. Воевода пожал плечами. — Именины. Гости. Надо чем-то удивлять.

Данила ликовал, но виду не подавал. Через десять минут торгов первая нога хамона ушла Линькову за сорок золотых. Вторая — Шуйскому за тридцать пять. Басманов забрал свою за тридцать и сразу заказал ещё две к именинам, по любой цене. Гости разбирали ноги споро.

С сыром было ещё веселее. Боярыня Морозова, войдя в раж, перебила Водянникова на головке дорблю и заплатила восемь золотых с таким выражением, будто выиграла войну. Водянников, мрачнея с каждой потерянной головкой, в конце концов купил оптом пять штук за сорок золотых — и только тогда успокоился.

Данила стоял за столом и резал ломтики для дегустации, подливал вино, шутил, подначивал, разогревал аукцион — и краем глаза следил за Демидовым.

Глава Гостиной сотни не участвовал в торгах. Он сидел в своём кресле, пил вино, иногда брал ломтик хамона или кусочек сыра — и молча наблюдал. Данила знал этот его взгляд. Демидов не сыр покупал, а информацию.

Когда своеобразный аукцион закончился — все ноги ушли, двадцать три головки из тридцати проданы, итого на столе лежала гора золота, от которой у Данилы сладко кружилась голова — гости начали расходиться. Шумные, довольные, нагруженные свёртками. Боярыня Морозова унесла свои головки сыра прижатыми к груди, как младенцев, и Данила был абсолютно уверен, что завтра к полудню о сегодняшнем вечере будет знать весь Княжеград.

Демидов не двинулся с места.

Данила ждал этого. Собственно, ради этого всё и затевалось. Аукцион, шум, торги — это была наживка, а рыба — вот она, сидит в кресле и крутит в пальцах серебряный кубок.

Когда последний гость вышел и дверь закрылась, Данила кивнул Степанычу. Тот вывел слуг, забрал посуду и тоже исчез.

Они остались вдвоем.

— Ну, — сказал Демидов, — рассказывай.

Глава 24

Данила сел напротив Демидова, плеснул себе вина и сделал глоток. После трёх часов непрерывного представления горло пересохло, ноги гудели, а голова, наоборот, работала ясно и остро, как всегда, когда пахло по-настоящему большим делом.

— Фрол Лукич, — начал он, — ты сейчас видел, как почти все свиные ноги и головки сыра ушли за вечер. Сколько я выручил, ты сам посчитал, я в этом не сомневаюсь.

— Триста двенадцать золотых, — сказал Демидов. — Я считал.

Данила хмыкнул. Он сам ещё не подбил итог, а этот уже всё сложил в голове.

— Триста двенадцать. За товар, который обошёлся мне в горсть серебра и две недели ожидания. Неплохо, правда?

— Неплохо, — согласился Демидов. — Но ты позвал меня не для того, чтобы хвастаться барышами. Хвастовство — это для Линькова. Ты хочешь мне что-то предложить. Предлагай.

Данила отставил кубок и подался вперёд. Хватит петлять. Демидов уважал прямую речь и презирал тех, кто юлил.

— Фрол Лукич, эти продукты делает один человек. Один-единственный. Рецепты — только у него. Повторить никто не может, потому что никто не знает, как. Ни хамон, ни сыр, ни ещё дюжина вещей, которые он точно умеет делать, а я пока даже не пробовал.

— Имя, — сказал Демидов.

— Александр Веверин из Вольного города.

Демидов чуть приподнял бровь, но для него это было всё равно что вскочить с кресла.

— Веверин, — повторил он. — Тот самый повар, из-за которого Всеволод торчит на Севере?

— Тот самый, — Данила кивнул. — Вижу, ты слышал.

— Я слышал, что какой-то мальчишка из трущоб довёл Великого Князя до белого каления и что Церковь взяла его под крыло. Думал — слухи. Таких историй каждый год по десятку, и все заканчиваются одинаково.

— Эта не закончится, — Данила покачал головой. — Я знаю этого парня лично, Фрол Лукич. Я с ним работаю. Хамон, который ты только что ел — его рецепт. Сыр тоже. И это, поверь мне, даже не верхушка. Он умеет делать с едой вещи, от которых у меня, старого волка, челюсть отвисает. Он кормит тебя едой и будто крылья вырастают. Даже старые раны болеть перестают.

Демидов молча смотрел на него, но Данила заметил, что серые глаза чуть изменили выражение. Демидов прикидывал, что из сказанного правда, что купеческая болтовня, и стоит ли его время того, чтобы слушать дальше.

— Продолжай, — сказал он.

— Веверин вызвал Великого Князя на кулинарный турнир. Поединок из пяти этапов, ставка — власть над Вольным городом. Если Сашка выиграет — он получает город. Если проиграет — едет в столицу ручной собачкой Всеволода.

— Безумие, — сказал Демидов.

— Так и есть, — согласился Данила. — Но я видел, как этот безумец работает. Он порвёт княжеских поваров и заморских мастеров, как тряпку, Фрол Лукич. Без натяжки говорю — порвёт.

— Допустим, — Демидов поставил кубок на