— Степаныч! Телегу разгружай, только аккуратно, не мешки с репой тащите! Сыр в нижний погреб, там прохладно! Окорока в ледник, и чтоб ни одна живая душа к ним не подходила без моего слова! Марфа! Баню топи! И Прошку ко мне пришли!

Прошка — конопатый парень лет двадцати, его личный секретарь и единственный по-настоящему грамотный человек во всей дворне — явился через минуту, на ходу вытирая чернильные пальцы о штаны.

— Садись, пиши, — Данила плюхнулся в кресло у себя в кабинете, стянул дорожные сапоги и с наслаждением вытянул гудящие ноги. — Приглашения пишем. Послезавтра вечером, здесь, в моём доме закрытая дегустация для избранных. Пиши красиво, Прошка, с завитушками, чтоб у них от одного вида приглашения слюна потекла.

— Кому рассылать, Данила Петрович?

Данила откинулся в кресле и начал загибать пальцы.

— Боярин Линьков — этот прибежит первым, он после хамона спать нормально не может, три письма мне прислал за месяц. Купец Водянников, глава столичной мастеровой гильдии — этот старый скупердяй ни одной новинки в жизни не пропустил. Князь Шуйский — сластолюбец, обожает всё необычное и хвастается перед всеми. Воевода Басманов — у него именины через две недели, ему нужно чем гостей удивить, он нам ещё спасибо скажет. Боярыня Морозова — язык у неё как помело, что попробует вечером, об этом весь Княжеград утром знает.

Данила замолчал и побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И Фрол Лукич Демидов.

Прошка поднял голову от бумаги и посмотрел на хозяина так, будто тот велел писать приглашение лично Господу Богу.

— Глава Гостиной сотни? — переспросил он осторожно.

— Он самый. Фрол Лукич. Собственной персоной.

— Данила Петрович, — Прошка аккуратно положил перо, — он же ни к кому не ходит. К нему ходят.

— Придёт, — Данила усмехнулся в бороду. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я ему в приглашении напишу одну фразу, от которой этот старый лис не сможет отказаться. Пиши: «Продукт, которого нет ни у кого в державе. Монополия».

Прошка моргнул.

— Всё?

— Всё. Фрол Лукич может отказаться от ужина или выпивки. Может отказаться от бабы — хотя в его возрасте это уже не подвиг. Но от слова «монополия» этот человек не отказывался ни разу в жизни. Это для него как мёд для медведя. Пиши.

Прошка покачал головой, обмакнул перо и начал выводить буквы. С завитушками, как велено.

Данила встал и подошёл к окну. Вечерний Княжеград разворачивался перед ним — большой, сытый, самоуверенный город, который через два дня узнает, что такое настоящий вкус.

Послезавтра в этом доме соберутся люди, которые ворочают состояниями. Они попробуют хамон и сыр с плесенью. Обалдеют, а Данила расскажет им про то, что в Вольном городе рождается рынок, который будет кормить всех десятилетия, а они тут в столице сидят и ушами хлопают.

А потом достанет чёрные таблички.

Данила погладил кошель за пазухой и ухмыльнулся.

— Сашка, Сашка, — пробормотал он. — Что ж ты со мной делаешь, зараза рыжая.

За окном Княжеград зажигал огни. Город ещё не знал, что послезавтра его тряхнёт.

Данила Петрович пошёл в баню. Шесть дней дороги — это не шутки, даже если едешь в карете.

* * *

Особняк на Ордынке Данила знал как собственные карманы, но в этот вечер даже он не узнавал свой дом.

Марфа, его домоправительница — баба суровая, которая гоняла дворню так, что те от одного её взгляда начинали бегать быстрее — расстаралась на совесть. Большая зала на втором этаже сияла свечами. Стол в центре был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли кувшины с лучшим южным вином из личных запасов Данилы, серебряные кубки и блюда с закусками. В камине потрескивали дрова, и по зале плыло приятное, сухое тепло.

Но главное стояло на отдельном столе у дальней стены, накрытое льняными полотенцами. Данила лично проследил, чтобы никто из слуг туда не совался. Десять ног хамона на ясеневых подставках и тридцать головок сыра, от которых по комнате расползался тот самый дух, к которому Данила за шесть дней дороги уже почти привык.

Почти.

— Степаныч, — позвал он управляющего. — Открой окно на вершок. Пусть сквозняк немного протянет, а то гости зайдут и решат, что у нас тут скотина сдохла.

— Может, вообще сыр пока в погреб убрать? — с надеждой предложил Степаныч, который с момента разгрузки ходил с выражением человека, страдающего зубной болью.

— Не трожь. Пусть стоит. Запах — часть представления.

Данила одёрнул свой лучший парадный кафтан и оглядел себя в зеркале. Тёмно-синий кафтан, с серебряным шитьём, сидел на его могучей фигуре как влитой. Борода расчёсана, сапоги начищены, перстни на пальцах — два золотых, один с яхонтом. Купец первой гильдии, Винный Король, хозяин вечера. Хорош.

Он усмехнулся своему отражению и пошёл встречать гостей.

Первым, как Данила и предсказывал, явился Линьков. Боярин ввалился в прихожую, на ходу сбрасывая слуге шубу, и вцепился в Данилу, как утопающий в бревно.

— Данила Петрович! — Линьков был сухощавый, нервный мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и бегающими жадными глазками. — Скажи, что привёз! Скажи, что у тебя есть ещё! Моя жена меня со свету сживёт, если я без мяса вернусь. Она его гостям скормила, а теперь требует ещё, а я говорю — нету, а она говорит — найди!

— Найдём, Пётр Ильич, найдём, — Данила похлопал его по плечу, от чего боярин покачнулся. — Проходи, вина выпей, скоро всё увидишь.

За Линьковым подтянулись остальные. Купец Водянников — грузный, с тяжёлым взглядом, в дорогом, но мрачноватом на вид кафтане. Этот вошёл молча, кивнул хозяину и сразу направился к вину, по дороге оценивающе оглядев залу. Князь Шуйский прибыл с молодой женой — оба разодетые, улыбающиеся. Они привыкли быть в центре внимания. Воевода Басманов — кряжистый, с седыми усами и негнущейся спиной — пришёл один, сел в угол и молча налил себе вина, ожидая дела. Боярыня Морозова впорхнула последней перед главным гостем, окутанная запахом дорогих благовоний и шлейфом сплетен, которые она начала собирать ещё в прихожей.

— Данила Петрович, а что это у вас так пахнет? — она сморщила носик, обмахиваясь платком. — Вы тут козу не держите?

— Терпение, Аглая Дмитриевна, — Данила широко улыбнулся. — Скоро вы этот запах полюбите больше своих духов.

— Сомневаюсь, — фыркнула