— Саш…

— Что?

— А князю отправлять?

Я посмотрел на неё.

— В смысле?

— Ну… — Варя замялась. — Всеволод же. Если мы его проигнорируем, он взбесится. Решит, что мы его оскорбляем. Может какую-нибудь гадость устроить до турнира.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Великий Князь Всеволод, который приехал сюда, чтобы раздавить меня.

Звать его на ужин?

Вот уж дудки.

Я усмехнулся.

— Отправляй приглашение в княжескую резиденцию.

Варя начала записывать.

— На чьё имя?

— Напиши на конверте: «Его Светлости ревизору Оболенскому».

Варя замерла и вытаращила на меня глаза.

— Оболенскому? А Князя?

— А Князя мы не звали.

Она снова посмотрела на меня. Потом несмело улыбнулась.

— Ты понимаешь, что это пощёчина?

— Понимаю.

— Он озвереет.

— Пусть звереет.

Я встал и подошёл к окну. На улице мальчишки-курьеры разбирали заказы, смеялись, толкались локтями. Обычный день в Слободке.

— Оболенский — солдат, — сказал я не оборачиваясь. — Он уважает силу и знает, что турнир будет настоящей битвой.

— А Князь?

— А Князь — напыщенный индюк, который думает, что ему все должны кланяться. Пусть посидит дома и подумает, почему его ревизора позвали, а его — нет.

Варя покачала головой.

— Ты играешь с огнём, Саш.

— Я всегда играю с огнём, — я обернулся и улыбнулся ей. — Это моя работа.

Она вздохнула и склонилась над листом. Перо заскрипело, выводя имя Оболенского.

Через неделю в этом зале соберутся самые влиятельные люди Вольного города. Они будут есть мою еду, сидеть за моими столами и каждый из них поймёт — времена изменились.

Новый хозяин пришёл.

Глава 22

Патриарх Феофан сидел за столом в своих палатах и смотрел на стопку долговых книг, которая за последний месяц выросла вдвое.

Поздний вечер опустился на Княжеград, и за окнами догорал багровый закат, бросая красные отблески на мебель из дорогого ореха и золочёные оклады икон. Воздух в палате был душным и неподвижным.

Феофану было шестьдесят три года. Высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой и цепкими глазами, которые не утратили остроты за десятилетия церковной службы. Он пережил две большие войны, попытку переворота и много других событий. Думал, что его уже ничем не удивить, но жизнь в очередной раз доказывала, что он ошибался.

Он взял верхнюю книгу из стопки и раскрыл наугад. Цифры, бесконечные столбцы цифр. Расходы, долги, недоимки. Красные чернила там, где должны быть чёрные. Каждая страница кричала об одном и том же — казна пуста, и дно этой пустоты ещё не достигнуто.

Феофан отложил книгу и потёр виски, пытаясь унять головную боль, которая преследовала его последние месяцы.

Причина финансовой дыры сидела сейчас где-то на Севере и играла в свои военные игры. Великий Князь Всеволод. Зрелый муж под сорок лет, но с амбициями юнца, которому не терпится завоевать весь мир. Отличный полководец — этого у него не отнять. Его дружина не знала поражений, а враги бежали при одном упоминании его имени.

Но как государственник Всеволод был настоящей катастрофой.

Феофан взял следующую книгу с отчётами о расходах на последний поход. Там были лошади, оружие, провиант, жалованье дружинникам, откупные для союзников. Цифры с таким количеством нулей, что рябило в глазах даже у него, повидавшего всякое.

И всё это ради чего? Ради нескольких деревень на границе, которые Всеволод отбил у соседей и тут же потерял, потому что не удосужился оставить там гарнизон. Ради славы, которую воспевают в походных песнях. Вот только её нельзя есть и ей нельзя платить жалованье.

Феофан закрыл книгу и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница.

Церковь тоже платила за эти забавы. Патриархия исправно отстёгивала свою долю на «ратные подвиги» Великого Князя, и за последние годы эта доля выросла до трети церковных доходов. На эти деньги можно было построить десяток монастырей, открыть школы в каждом крупном городе, накормить тысячи голодных.

Вместо этого — пепелища на границе и братские могилы.

Феофан встал и подошёл к окну, разминая затёкшие ноги. Княжеград раскинулся внизу, насколько хватало глаз — крыши домов, купола церквей, россыпь огней в окнах. Большой, богатый город, сердце, которое скоро перестанет биться, если так пойдёт дальше.

Стране нужен мир, нужна торговля — купцы, ремесленники, ярмарки, караваны на дорогах. Живые люди, которые работают и платят налоги, а не мёртвые герои, которых хоронят.

Но попробуй объясни это Всеволоду. Для него мир — это скука и безделье. Торговля — занятие для трусов и менял. Настоящий князь должен воевать, побеждать, завоёвывать.

Феофан тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

Когда-нибудь этот воин разорит страну до нитки и тогда не поможет ни его меч и слава, ни его бесчисленные победы.

Тихий стук в дверь вырвал его из мрачных размышлений.

— Войди, — сказал Феофан, не оборачиваясь.

Дверь бесшумно отворилась, и в палату скользнул старший келейник — худой монах лет сорока с бледным лицом и внимательными глазами. Брат Нектарий служил Патриарху уже пятнадцать лет и знал его привычки лучше, чем молитвы.

— Простите, что беспокою, Владыка, — келейник поклонился. — Срочное послание.

Феофан обернулся и увидел в руках Нектария маленький кожаный тубус с восковой печатью.

— От кого?

— Кречет принёс, Владыка. Из Вольного города. Личная печать казначея Илариона.

Феофан замер.

Иларион. Старый волк, который возглавлял Владычный полк на Севере ещё тогда, когда Феофан был простым иеромонахом. Семьдесят три года за плечами, из них пятьдесят — на службе Церкви. Железный человек, который за всю свою жизнь ни разу не написал ни одной жалобы и не попросил о помощи. Если от него пришло письмо — да ещё срочное, с кречетом — значит, на Севере произошло что-то из ряда вон.

Либо большая кровь, либо большие деньги.

— Давай сюда, — Феофан протянул руку.

Нектарий передал тубус и отступил к двери, ожидая дальнейших распоряжений.

Патриарх вернулся к столу, отодвинул стопку финансовых книг и положил тубус перед собой. Печать была цела — красный воск с оттиском креста и меча, личный знак Илариона. Никто не вскрывал послание.

Феофан сломал печать и вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку пергамент. Развернул, поднёс к свечам и начал читать.

Почерк Илариона он узнал бы из тысячи — крупные, твёрдые буквы, никаких завитушек и украшений. Старик писал прямо, жёстко, без лишних слов. Точно так же так же,