Дахор. Забвение - Ника Летта

Ника Летта

Дахор. Забвение

ОН СДЕЛАЛ ЭТО САМ

Он не вспоминал этот момент он в нём застрял.

Слишком ясно. Слишком точно. Как будто всё ещё стоял там, с рукой, в которой была сила, и с решением, которое уже нельзя было отменить. И самым страшным было то, что Итой не сопротивлялся. Не было борьбы или сомнений, которые можно было бы ухватить и оправдать себя ими позже.

Всё произошло так, как должно было произойти в тот момент быстро, точно, без лишних движений.

Так, как его учили, он сделал это сам отточеными движениями. Не под давлением или в отчаянии и не потому что не было выхода. А потому что поверил, что выбора нет.

Позже он пытался разобрать это по частям. Найти точку, где всё можно было остановить. Слово, жест, хоть что-то, что позволило бы сказать себе: «здесь ты не мог поступить иначе». Но такой точки не было. Было только решение. Его.

И уже потом слишком поздно пришло понимание. Медленно, как трещина, которая сначала кажется линией на стекле, а потом вдруг оказывается тем, что держит весь мир.

В теле Итоя действительно была его искра, не иллюзия и не обман. Она. Та, ради которой он уже однажды пошёл против всего, что знал о себе, о мире, о границах, которые не переходят.

Та, которая научила его чувствовать. Он сошёл с ума не так, как это обычно бывает. Магия отозвалась первой, она словно отступила, перестала откликаться, как будто больше не признавала его. Как будто в тот момент, когда он сделал выбор, она тоже выбрала — не его.

Зверь замолчал навсегда, на его месте образовалась пустота. И только память, которая не давала ни забыть, ни оправдаться. Его обманули. Он знал это. Все было спланировано и подстроено. Подано так, чтобы он не увидел, не почувствовал, не усомнился. Его вели к этому решению. Подталкивали.

Одурманили не только разум, но и восприятие. Так, чтобы всё выглядело логичным. Необходимым. Единственно возможным. Он мог назвать имена. Мог разложить по шагам, как это было сделано.

Мог. Но это ничего не меняло. Потому что в конце — решение всё равно принял он. И именно это он не смог себе простить. Теперь она была рядом. Живая. В другом теле. В другой реальности, которая не должна была пересекаться с той, где он всё разрушил.

Она не помнила. Не знала, кто он. Не знала, что он сделал. Не знала, кем она была для него. И это должно было быть облегчением.

Должно было дать шанс. Но не давало.

Потому что каждый её взгляд, каждое движение, каждая интонация всё это было слишком знакомым. И одновременно чужим. И самым опасным было не то, что он мог снова её потерять. А то, что он мог снова сделать выбор. И снова ошибиться.

Он это уже доказал. И теперь оставался только один вопрос, а сможет ли он на этот раз удержаться… или снова уничтожит всё, к чему прикоснётся.

ГЛАВА 1. ПОЕЗДКА В СЕУЛ

ДАША

Я не помню, как согласилась на эту поездку. В какой-то момент решение просто появилось в моей жизни как факт, не требующий обсуждения: чемодан стоял у кровати, билет лежал на столе, а Сашка уже минут десять наблюдал за мной, опершись о дверной косяк, с таким выражением лица, будто пытался найти во мне что-то, что никак не складывалось в привычную картину.

Это нервировало.

Я сидела на краю кровати, медленно перебирая вещи, и ловила себя на странном ощущении — всё происходящее казалось немного сдвинутым, как будто я не проживала этот момент, а наблюдала его со стороны. Вопрос о том, уверена ли я, прозвучал не в первый раз, но ответ на него не становился яснее.

— А есть вариант не ехать? — спросила я, не столько рассчитывая на реальную альтернативу, сколько проверяя, даст ли он её.

Сашка едва заметно поморщился.

— Есть. Остаться дома.

Он сделал паузу, прежде чем добавить:

— Под присмотром.

Этого оказалось достаточно.

Я коротко кивнула и, не вдаваясь в дальнейшие размышления, задвинула последние вещи в чемодан, словно этим жестом окончательно закрывала вопрос.

— Тогда я, пожалуй, люблю Сеул, — пробормотала я почти без интонации.

Раньше на такую реплику последовала бы реакция — колкость, шутка, привычная попытка вывести меня из равновесия. Но сейчас Сашка молчал. И не просто молчал — смотрел.

Внимательно. Слишком внимательно.

Этот взгляд был хуже любых слов. Он не спорил, не давил, но в нём чувствовалось напряжение, от которого хотелось отвернуться.

— Да перестань ты так смотреть, — не выдержала я, резко застёгивая молнию. — Я никуда не денусь.

— Уже девалась, — тихо ответил он.

Слова прозвучали спокойно, но именно эта спокойная интонация и задела сильнее всего. Потому что он был прав.

Факты никуда не исчезали, сколько бы я ни старалась относиться к ним как к чему-то отдалённому и не до конца реальному. Четыре года комы. Полгода странного состояния, о котором мне говорили с осторожностью, будто боялись задеть. Потом авария. Лондон. Ещё одна потеря сознания.

Я помнила это. Но память была странной — как пересказ чужой жизни, которую мне просто доверили хранить.

После Лондона, о котором я не помнила почти ничего, жизнь будто упрямо решила сделать вид, что всё нормально. Я вернулась, поступила в московский университет на журналистику, ходила на пары, сдавала зачёты, писала тексты, спорила с преподавателями и даже какое-то время почти верила, что если достаточно долго изображать обычного человека, то однажды им станешь.

Не стала.

За годы учёбы вокруг меня творилась какая-то ненормальная ерунда. Сначала я списывала всё на совпадения. Потом — на плохую карму. Потом перестала списывать вообще, потому что совпадения закончились примерно на третьем парне, который попытался за мной ухаживать.

Один просто исчез. Не драматично, не красиво — перестал отвечать, удалил все страницы, будто его выдернули из жизни вместе с аватаркой.

Второй попал в больницу после того, как проводил меня до общежития. Упал с лестницы, хотя лестница была ровная, сухая и вообще не располагала к трагедиям.

Третий тоже оказался в больнице. Уже с чем-то более серьёзным и лицом человека, который видел такое, о чём врачи предпочитали не спрашивать.

Четвёртый после