лекарственными растениями некогда, а оказывается, ещё и опасно.

— Николай, — сказал я, — Ты говорил, что неподалёку живёт травница. Может, стоит к ней за помощью обратиться?

Николай задумался, почесал подбородок, но ответить не успел.

— Ты про Елену что ли? — влезла Глафира и недобро стрельнула глазами на Николая. Голос её звучал кисло. Похоже, Глафира не намеревалась делить внимание Николая ни с кем. — У нас тут в Лесной Глуши только она с травами возится. К ней и за лечебными зельями нередко ходят. Хотя я бы поостереглась.

— Так она целительница? — удивился я. — А чего мы тут мучаемся?

— Ох, уж эта Елена, — фыркнула Глафира, проигнорировав мой вопрос. — Живёт одна у самого леса, никого к себе не подпускает. Ей уж давно рожать пора, а она всё в девках ходит, только травы свои и любит. — Глафира недовольно скривилась. — Со всеми через губу разговаривает, будто она тут барыня какая. А сама живёт в хибаре, забор кривой, да грядки в сорняках. Только сорняки она сама туда высаживает.

— Где её найти? — перебил я.

— Да не нужна она, вы и сами справитесь, — отмахнулась Глаша. — Коля, зачем травница? Я тебе во всём помогать готова. А Еленка ещё и денег запросит.

— Глафира, — строго произнёс Николай. — Простой перевязки тут недостаточно, нужны лечебные зелья. Проводи, пожалуйста, Макса до дома Елены.

— Сам дойдёт, чай, не маленький, — недовольно буркнула Глаша. — Отсюда до колодца, затем в проулок за домом с красной крышей. Потом мимо старого амбара по тропинке к лесу, последний дом и будет Еленкин.

Я повернулся к Павлу и Николаю.

— Я сам к травнице сбегаю, попрошу зелье или нужные травы. А вы пока прокипятите тряпицы и перевяжите раненого.

— Давай, — кивнул Николай. — Не переживай, мы уж тут разберёмся. Не первый раз раненых видим.

— Я тоже пригожусь! — высунулся Ратибор из комнаты. — Могу следить за дыханием больного и в случае появления судрожных мучительных хрипов немедленно…

— Сиди у себя, — сказали Павел и Николай одновременно.

Я выбежал со двора, под взглядом Анатолия, что сосредоточенно счищал с лещей чешую. Ника, взмахнув хвостом, стремительной искрой последовала за мной.

Широкая улица, что вела к колодцу, была почти пуста, мне попалась всего пара прохожих. Солнце висело низко, заливая крыши и заборы закатным золотистым светом. Наперерез мне шмыгнула кошка, Ника побежала за ней, но за ближайшим забором залаяла собака, и панда вприпрыжку вернулась обратно.

У колодца стояли и разговаривали две бабы. Увидев нас с Никой, замолчали и проводили долгими взглядами. Я чувствовал их на затылке, пока не свернул за угол.

Проулок, о котором говорила Глафира, оказался узким и тёмным. Зажатый между высокими заборами, он шёл за домом с красной крышей и выводил куда-то к задворкам. Под ногами чавкала грязь, из-за забора несло курятником, и вечерние тени ложились поперёк тропы.

Я почти дошёл до конца дорожки, как впереди послышались голоса. За углом, где кончался забор, кто-то громко, не таясь разговаривал.

— Представляете, это он мне указывать собрался. Заявился, незнамо откуда, и ведёт себя, как хозяин. За такое ему бы рёбра пересчитать.

Я узнал голос. Тот самый черноволосый парень, который выяснял, зачем я хожу за местными девчонками. Видимо, не успокоился и решил поделиться обидой с дружками.

— А чего не пересчитал-то? — спросил второй голос, насмешливый и гнусавый.

— Так дядь Коля вышел. Не при нём же.

— Ааа, ну ясно. Дядь Коля вышел.

— Заткнись! Я бы его разделал, если бы не…

— Опа, — третий голос, вкрадчивый и ленивый. — А кто тут один по улице гуляет? Наш новый сосед? Вот это ты удачно зашёл, пацан. А ну-ка, иди сюда, разговор есть!

Глава 4

Явление

— Здравия тебе, Фабий!

Кузнец едва расслышал голос за звоном металла о металл. Глянул искоса, кого там нелёгкая принесла, и продолжил бить молотом по заготовке.

Новая должность позволяла ему отныне работать меньше, но за работой новому старосте думалось проще.

У порога в кузницу стоял Хорь.

Фабий отложил молот, кивнул Киру, поручая помощнику продолжать без него, и вышел из полумрака кузницы на улицу.

Кожевник явился не один. За его спиной во дворе кузницы стояли Сыч и Назар. Старого плотника под локоть поддерживал Гришка. Выглядел Назар скверно, лицо бледное, под глазами круги. Песня мира, которой он усмирил болотня, вытянула из Назара столько сил, что он до сих пор не мог толком оправиться. Но раз даже он пришёл, значит, дело серьёзное.

Фабий отряхнул руки и скрестил их на груди.

— Здравия, друзья, — сказал он сурово. — Что-то срочное? А то мы заказ от барона и так задерживаем.

— И тебе здравия, — кивнул Сыч. — У нас один небольшой вопрос.

Гришка помог Назару сесть на лавку у стены, и старик опёрся спиной о брёвна, прикрыв глаза. Сам Гришка притулился рядом и затих, не мешая взрослым, только глазами зыркал. Сыч переглянулся с кожевником, и тот начал без предисловий:

— Фабий, люди говорят, что ты принёс Максу сумку нашего алхимика и сказал, будто только сумку ему Антоний и завещал.

Фабий чуть сощурился, но лицо осталось спокойным.

— Ну, так и было. Антоний перед смертью передал сумку Грому и велел отдать парню. Гром погиб, так что последнюю волю Антония выполнил я.

— Да только я ведь тоже там был, при том разговоре, — Хорь сделал шаг вперёд. — И слышал всё, что Антоний Грому говорил. И завещал он Максу не только сумку. Антоний ему и дом свой отдать хотел, и всё имущество. Чтобы парню было, где жить и чем заниматься, когда его, Антония не станет.

Фабий приподнял бровь.

— Серьёзно? Может, ты чего не так услышал? Суматоха ведь была, шум, крики. А ты далеко стоял.

— Я каждое слово услышал, — стоял на своём Хорь. — Со слухом у меня всё в порядке.

— Ну, хорошо, я разве против? — Фабий развёл руками, изобразив добродушное удивление. — Да только где тот Макс?

— Макса Виктор из дома прогнал, — хмуро сказал Сыч. — И Макс ушёл в другую деревню. А если бы знал, что у него здесь свой дом, может, и остался бы.

— Да какая