заявлением, по крайней мере, для высших слоев французского общества. Людовик заявлял, что взошел на престол как "истинный престолонаследник", и кратко описал ситуацию, в результате которой брак с Жанной был навязан ему силой. После восшествия на престол он попросил Папу назначить комиссию из высокопоставленных прелатов для установления истины по этому делу, при поддержке большого числа людей сведущих в церковном и гражданском праве. Людовик утверждал, что мадам Жанна, как и он сам, была полностью и с вниманием выслушана. По всем веским причинам судьи вынесли решение в его пользу, что позволило ему жениться на герцогине Бретонской. Людовик заявил, что этот брак был полностью санкционирован Церковью, и его целью было рождение законного наследника, что гарантировало бы мир и покой королевству и его подданным[259]. Это письмо показывает, что Людовик проявлял заботу о положительном для себя общественном мнении, которое в значительной степени отсутствовала у королей последующих столетий.

Аннулирование брака и повторная женитьба подорвали большую часть популярности и благосклонности, всегда оказывавшиеся новому королю и взращенные Людовиком своими первыми действиями на посту правителя страны. Прежде чем он смог надеяться возглавить экспедицию в Милан или Неаполь, ему пришлось восстанавливать народную поддержку. Однако, с другой стороны, он теперь был свободен от огромного психологического бремени брака с Жанной Французской и смог жениться на женщине, с которой мог иметь детей и вести нормальную жизнь, насколько это было возможно для короля. Аннулирование брака, по-видимому, также позволило ему стать более заботливым о благополучии своего народа, что восстановило его популярность и подняло её значительно выше, чем у любого другого короля той эпохи.

Глава 7.

Монархия. Управление и финансы

Популярность Людовика XII среди подданных, восстановленная в течение года после аннулирования его брака, возможно, укрепила его способность управлять Францией и помогла пережить трудные первые годы царствования. Однако это едва ли было главным атрибутом эффективного правления — как наглядно продемонстрировал в своё время Людовик XI. В эпоху Людовика XII королевская власть опиралась на три столпа — христианство, римское право и феодализм — как на теоретическую базу и политическую практику. Это породило значительную путаницу и противоречия в понимании концепции королевской власти: как её описывали авторы того периода, так и в самой практике управления.

Ни один французский автор той эпохи не мог игнорировать сильные религиозные мотивы современной ему королевской власти. Она исходила от Бога, ответственным перед которым был один король. В Судный день король должен был отчитаться не только за свои собственные грехи, но и за своё управление королевством и народом. Французский король, избранный для правления Вечным Законодателем, хранил законы королевства "в своей груди". Сторонников абсолютизма или тех кто поддерживал королевскую деспотию опиравшуюся на римское право, в конце XV века было немного; но даже те, кто не был в этом смысле абсолютистом, одобряли концепцию: "Что угодно королю, то имеет силу закона!". Хотя они не истолковывали её как основу для утверждения деспотизма. По их мнению король имел неоспоримое право издавать законы, но эти законы, чтобы стать легитимными, должны были служить благу королевства. Королю по определению не могло нравиться издавать дурные законы. По мнению Клода де Сейсселя, ведущего французского писателя-политика и члена правительства Людовика XII, хороший король соотносит свои устремления с религией, справедливостью и политикой. Под последним термином Сейссель подразумевал законы и эдикты, изданные предыдущими королями для надлежащего управления королевством и укрепления королевской власти. Король, подчинявшийся существующим законам и традициям, был гораздо более достоин похвалы, чем тот, кто пытался чинить произвол[260].

Вполне возможно, что Сейссель так высоко ценил и явно идеализировал Людовика XII, потому что король редко использовал фразу "Ибо таково наше желание!", которой короли обычно обосновывали принятие непопулярного или произвольного решения[261]. Сейссель также отмечал, что французская монархия "обладает некоторыми чертами аристократизма". Под этим термином он подразумевал необходимость советоваться с "лучшей и более здравомыслящей частью" народа, и хотя Людовик лишь однажды созвал сословную ассамблею, возможно, заслуживающую названия Генеральные Штаты, тем не менее он провел множество заседаний провинциальных и местных собраний. Таким образом можно считать, что в эпоху Возрождения консультации монархии с подданными при Людовике XII достигли своего пика.

Аристократизм также подразумевал присутствие в государстве элитной группы людей, обладающих особыми привилегиями и влиянием. Сейссель полностью признавал существование во Франции такой группы людей и объяснял их привилегии тем, что предки дворян рисковали жизнью и здоровьем, защищая короля и королевство, как впрочем, поступит и нынешнее поколение, когда его призовёт король. Будучи сюзереном иерархии феодальных вассалов, монарх был "первым аристократом". В 1468 году число мужчин, которые должны были откликнуться на королевский призыв к службе в кавалерии, что в феодальной системе являлось сущностью дворянского статуса, оценивалось примерно в 20.000[262]. Используя наиболее распространенный в демографии множитель (три члена семьи на каждого военнообязанного), кажется правдоподобным, что общее число дворян, составляло около 80.000 человек, плюс несколько тысяч посвятивших себя Церкви.

Тесная связь между дворянским статусом и владением землёй в эпоху Людовика оставалась в значительной степени неизменной, хотя монархия признавала возможность приобретения сеньории (земли, законно принадлежащей дворянину) недворянином с уплатой специального налога, называвшегося франк-фьефом (franc-fief). Это являлось компенсацией короле за потерю человека обязанного ей военной службой, поскольку сеньория переходила в руки того, кто делать это был не обязан, хотя многие из этих новых дворяне, добровольно шли служить в армию. В конце XV века то, что ранее представляло собой практику ограниченного аноблирования простолюдинов, в основном с целью пополнения постоянно уменьшавшегося дворянского сословия, было дополнено королевскими налоговыми механизмами, предоставляющими дворянский статус за выплату денег. Одним из таких механизмов был дворянский патент (lettre d'anoblissement). Обычно он выдавался за весьма значительную сумму, хотя иногда король предоставлял его за выдающиеся военные заслуги. Нет сомнения в том, что старая родовая знать, также называемая "дворянством шпаги", в основном негодовала по поводу появления новых дворян. Однако, несмотря на нежелание признавать равными себе аноблированых простолюдинов, они были готовы мириться с тем, что король имеет право возводить в дворянство людей посредством уплаты ими франк-фьефа или приобретения патента. Но гораздо большее негодование у старого дворянства вызывала практика аноблирования королевских чиновников служивших в судебной и налоговой системах. До конца XV века большинство королевских служащих происходили из дворянства, поэтому концепция службы королю в качестве чиновника не вызывала особых возражений. С резким изменением социального происхождения чиновников и всплеском, после 1500 года, практики продажи королевских должностей, старая знать увидела, что её интересы стали серьёзно ущемляться. Признание "дворянством шпаги" равным себе чиновничество или  "дворянство мантии" (noblesse de robe) заняло гораздо больше времени. Юриспруденция не считалась делом достойным дворянина, и, возможно, именно поэтому аноблирование занимавших высокие должности юристов, выходцев из буржуазии, вызвало в XVI веке столь сильное негодование у "дворянства шпаги".

В царствование Людовика XII ряд разбогатевших представителей высшей буржуазии вошли в дворянство, купив государственные должности и сеньории, но им было трудно сравниться по доходам с самыми знатными представителями старого дворянства. Так, Луи де Ла-Тремуй, чьи многочисленные владения были сосредоточены в западной и