успокоить пригороды информацией о «получении более обнадеживающих сведений» – как раз в тот момент, когда начал распространяться Великий страх.

Слухи о событиях передавались из уст в уста и очень быстро дошли до соседних с парижским регионом провинций. Эти слухи 17 июля подхватили в Бар-сюр-Сене, 20 июля – в Пон-сюр-Сене, 21 июля – в Бар-сюр-Обе, 22 июля – в Тоннере, 26 июля – в Пон-сюр-Йоне, Эрви, Шаурсе и Сен-Флорантене. В Эврё о произошедшем знали уже 20 июля. Как и в окрестностях Парижа, беспорядки на местах только усиливали распространение слухов, потому что власти были рады возможности обвинить в этом чужаков, оправдывая тем самым своих сограждан. В Париже делали практически то же самое: так, 21 июля делегация муниципалитета Сен-Жермен возложила вину за убийство Соважа «на незнакомцев, подбежавших к нему с оружием в руках». В Шартре подобным образом объясняли бунт, произошедший там 21 июля. Интенданты принимали такие версии без тени сомнении и способствовали их дальнейшему распространению. 26 июля интендант Орлеана писал о Шартре: «Шайка разбойников, изгнанных из Парижа, подтолкнула чернь к бунту», добавив, что округ Дурдан «бурлит, шумит и разграблен шайками разбойников, которых страх казни гонит из столицы». 24 июля интендант Амьена объяснял, что народ Пикардии «взбудоражен разбойниками, которых выгнали из Парижа», а накануне глава по сбору габели также выразил опасение, что «изгнанные из Парижа разбойники» могут спровоцировать новые беспорядки. 27 июля мэр и промежуточная инстанция города Труа сообщили интенданту и Промежуточной комиссии в Шалоне о присутствии разбойников как о подтвержденном факте. Они не стали проверять, соответствуют ли циркулирующие слухи действительности, ограничившись лишь запросом дополнительной информации у парижских выборщиков. Те ответили им, но изучавший Великий страх в Шампани г-н Шодрон не нашел этот ответ в архивах и подозревает, что речь идет об инсценировке: возможно, муниципалитет Парижа договорился с депутатами-патриотами, после чего объявил об этой угрозе, чтобы побудить жителей провинции взяться за оружие, как это действительно часто происходило по мере поступления информации. Но запросы направляли не только из Шампани – то же самое сделал и муниципалитет Эврё, и г-н Дюбрёй опубликовал полученный муниципалитетом ответ. В письме выборщиков всего лишь кратко излагались факты и выражались общие для парижского региона опасения: «Как вам известно, в столице всегда полно людей без роду и племени, которые стараются не попадаться на глаза жителям провинций. Именно такие люди в первые минуты паники бросались к оружию, захватывали его всеми способами и тем самым только усугубляли общее смятение. В первые дни наши районные подразделения не сумели оградить себя от такого рода сомнительных личностей. Вскоре возникла необходимость включения в список подразделений только местных жителей и постепенного осторожного изъятия оружия у тех, кто может использовать его с дурным умыслом. С учетом условий огромного густонаселенного города этот план был выполнен лишь частично. Все еще встречаются фальшивые патрули, и при малейшем происшествии на наши площади сбегаются толпы, явно состоящие не только из горожан. Масса неприкаянных, сумевших выбраться из Парижа, скорее всего, разделится на группы, и – мы очень на это надеемся – они станут таким образом менее опасными для провинций». Естественный вывод заключался в необходимости создания в городах собственных отрядов ополчения, но, помимо того что о деревнях не было и речи, очевидно: если бы цель этих людей состояла в том, чтобы сеять панику, они бы действовали совершенно по-другому.

За пределами соседних с парижским регионом провинций слухи распространялись преимущественно через путешественников, частную и официальную переписку, а также газеты. В самой Шампани, в Вильнёв-сюр-Йоне, 18 июля на опасность, которая могла исходить от бродяг, указал городской прокурор во время доклада о беспорядках в стране – он только что наблюдал их лично. Мы уже приводили историю, как в Шарльё разбойников стали бояться после рассказа путешественников. 25 июля в газете Correspondance de Nantes опубликовали отрывок письма, в котором беспорядки в Париже приписывались англичанам и примкнувшим к ним несчастным обманутым людям: те якобы привлекли их, чтобы «сжечь самые прекрасные памятники. <…> Эти англичане и их бесчисленные приспешники бежали, чтобы попытаться продолжить в деревнях свои ужасные бесчинства. В Сен-Жермен-ан-Ле и Пуасси они выместили свое бешенство на ни в чем не виноватых гражданах, обвинив их в скупке зерна». Власти сыграли определенную роль в распространении паники и в этот раз. Как полагали члены комитета Шато-Гонтье, страх в провинции Мэн был вызван действиями мэров Шартра и Ле-Мана: первый сообщил второму, что «многие разбойники покинули Париж и рассредотачиваются теперь по провинциям». Мэр Ле-Мана якобы поспешил поставить в известность местных священников.

В ряде мест эти новости подтверждались появлением подозрительных личностей. 22 июля в Эврё арестовали пятерых, среди которых был кровельщик из Нижней Нормандии, возвращавшийся из Парижа. «Я полагаю, что вы уже избавились от разбойников с Монмартра, – писала 5 августа одна дама из окрестностей Жизора. – Они проходили в наших краях, нескольких арестовали и посадили в тюрьму». Один из них сказал кавалеру ордена Святого Людовика, что «его послал г-н Мирабо, и что их, числом около 500 человек, направили в разные провинции, чтобы узнать, что там происходит». В Шароле произошел более серьезный инцидент: 26 июля там арестовали кучера, участвовавшего в разграблении монастыря Сен-Лазар: он присвоил себе 700 луидоров и сразу же пустился в бегство.

Однако нет никаких сомнений в том, что вспыхивавшие повсюду беспорядки сами по себе вызывали в провинциях страхи, подобные тем, которые охватили Париж, и распространялись они схожим образом. Еще 9 июля лионские эшевены заявляли в прокламации: «Мы видели, как на наш город напали разбойники, которых изгнали из различных уголков нашего королевства, где они пытались подстрекать к бунтам. Они прибыли к нам для исполнения своих преступных замыслов». Как бы то ни было, подозревать первого эшевена Лиона и роялиста Эмбер-Коломеса в исполнении некоего революционного приказа невозможно! Если 29 июля в Туле и 30 июля в Форкалькье все еще говорили о разбойниках, прибывших из Парижа, то по мере удаления от столицы место, откуда они пришли, упоминается все реже. 19 июля в Лон-ле-Сонье считали, что их «выдавили из столиц»; 20 июля в Сен-Жермен-Лавале (Форе) полагали, что они «распространяются по провинциям»; 30 июля в Невере – разбойники «расходятся повсюду»; для Туля они прибывали «из Парижа и других мест». Приведем еще одно доказательство: 22 июля в Семюре, где жители собрались в связи с «поступающими новостями о бесчинствах, совершаемых в провинции разбойниками», уже не упоминается о Париже. Эти новости пришли из Дижона и Отёна после беспорядков в Осоне и Сен-Жан-де-Лоне, произошедших 19 и 20 июля. Считалось, что по пути «разбойники» пополняли свои ряды за счет освобожденных заключенных. В ряде городов бунтовщики действительно врывались в тюрьмы и выпускали узников: так было в Люксёе, Пьер-Ансизе, Экс-ан-Провансе – не говоря уже о Бастилии. Вот что писал 29 июля муниципалитет Туля городским властям