и при втором проходе шел в замке с карманною книжкою в руке для отметки тут же высочайших приказаний.

По наружности между обоими братьями царствовало величайшее согласие, и государь прилагал все силы, чтобы его поддерживать. Но пребывание его тяготило цесаревича, привыкшего в продолжение стольких лет не нести иных обязанностей, кроме тех, которые он сам на себя налагал, и повелевать как первое лицо, тогда как теперь ему надлежало, по крайней мере по виду, давать пример покорности. Зная, что не один голос поднимется против его самовластных действий и против его насильственной, часто переходящей всякую меру строгости, он страшился проницательного взгляда своего брата. Ближайшие из его наперсников также боялись подпасть ответственности, между тем как поляки, полные надежд, ожидали перемены и в особенности ограничения власти великого князя. Все это крайне затрудняло государя. Идти средним путем между сими крайностями казалось невозможным: надо было или поссориться с старшим братом, которого сам он признал своим монархом и который уступил ему престол, или предпочтением братских связей благосостоянию края упасть навсегда в мнении польских своих подданных.

Государь умел, конечно, лишь временно, выйти из этого двусмысленного положения благородною твердостию в отклонении разных желаний своего брата и тою внимательностию, с которою он занялся делами по управлению и финансам царства. <..>

В доказательство того, что обе страны находятся под одним и тем же правительством, государь велел привезти из Петербурга императорскую корону.

В назначенный для коронации день дворцовые залы наполнились приглашенными сановниками и дамами; войска стали от дворца до римско-католического собора; улицы, балконы и даже кровли покрылись зрителями.

Императорская чета с наследником, обоими великими князьями и всею военною свитою, в предшествии двора, вступила в тронную залу королей польских. Вокруг залы поместились министры, сенаторы, прелаты и нунции.

Государь на ступенях трона под королевским балдахином, возложив на себя корону, произнес присягу перед распятием. В выражении его голоса было столько величественности и правды, что всех предстоящих объяло глубокое умиление.

Потом царь с царицею следовали пешком к собору, среди восторженных криков толпы.

В соборе, под древними сводами которого столько королей воспринимали корону и столько поколений поклонялись своим владыкам, поляками не могло не овладеть некоторое самодовольство при виде потомка Петра Великого, отдающего почесть вероисповеданию их края, и католическое духовенство не могло не ощущать странного чувства, вознося молитвы о возведенном на престол православном царе. На нас, напротив, все это произвело какое-то тягостное впечатление, как бы предзнаменовавшее ту неблагодарность, которою этот легкомысленный и тщеславный народ отплатит со временем за доверие и честь, оказанные ему русским императором.

Возвратясь во внутренние комнаты дворца, государь прислал за мною. При виде моего душевного смущения он не скрыл и своего. Он принес присягу с чистыми помыслами и с твердою решимостию свято ее соблюдать. Рыцарское его сердце всегда чуждалось всякой затаенной мысли.

После церемонии был во дворце банкетный стол.

Этот день ознаменовался немалыми милостями, между прочим и пожалованием князя Адама Чарторыжского в обер-камергеры, что несколько огорчило тщеславного князя, постоянно мечтавшего носить титул царского наместника.

За обедом мне пришлось сидеть между нунциями; жалуясь на жестокую грубость цесаревича и превознося приветливость нового их царя, они отзывались, что охотно отдали бы последнему свою конституционную хартию со всеми ее привилегиями, лишь бы он управлял ими непосредственно, как управляет Россиею.

За церемониею следовали иллюминации, балы, театры и большие смотры. <..>

Между тем турецкая война по плану для кампании 1829 года, предначертанному самим государем, шла с блестящим успехом. Победы Паскевича в азиатской Турции, Кулевчинское поражение, занятие Адрианополя и Эноса на Средиземном море, наконец, блокада нашею эскадрою Дарданелл и наш флот, грозивший Босфору, – весь этот ряд удач с нашей стороны и несчастий для турок распространяли уныние в Константинополе и ужас в Диване. В народе царствовало общее смятение; янычары волновались; все предсказывало распадение Оттоманской империи, и как турецкое правительство, так и находившийся в Константинополе дипломатический корпус трепетали перед близкою вероятностью кровавой революции. В эту минуту прибыл в Константинополь генерал Мюфлинг с известною своею миссиею[174].

Диван, с восторгом ухватясь за эту спасительную нить, обратился к помощи дипломатического корпуса. Сей последний, страшась за самого себя в случае народного бунта и ища всемирно отвратить грозу, носившуюся над державою, столь необходимою для политического равновесия Европы, решился просить графа Дибича посредством особой депутации не двигать далее своей армии и спасти через то Константинополь и султана от конечной гибели. Граф отвечал, что он не в праве принимать посредничество какой-либо чужестранной державы; но что как все желания его монарха клонятся к прекращению войны и к сохранению самобытности Оттоманской империи, то он останавливает дальнейшее движение и сам предлагает мир, составляющий всю нашу цель.

В предвидении, что несчастное положение султана вынудит его, наконец, просить мира, государь еще прежде отправил в Главную квартиру графов А. Ф. Орлова и Ф. П. Палена для возложения на них Дибичем мирных переговоров.

Мирные условия были составлены в кабинете государя в той самой силе, в какой он предначертал их еще при открытии кампании. Местом переговоров назначили Главную нашу квартиру в Адрианополе, и, несмотря на извилистую политику Дивана и недоброжелательство посланников английского, французского и австрийского, дело пришло к тому концу, какой назначен был энергическою волею государя8.

После подписания известного мирного трактата, обеспечившего все наши интересы и упрочившего положение Придунайских княжеств, граф Орлов отправился в Константинополь для возобновления там политических наших сношений и окончательного соглашения об исполнении условий трактата. Успех его миссии превзошел все ожидания. Граф чрезвычайно полюбился султану, вошел в ближайшие связи с членами Дивана и умел даже привлечь к себе иностранных послов, как бы еще оглушенных нашими успехами, а еще более – тою умеренностью и тем праводушием, с какими мы воспользовались силою обстоятельств.

Пока совершались эти громадной важности события за Балканами и в Азии, Петербург принимал персидского принца, присланного шахом для исходатайствования у подножия царского престола прощения в убийстве нашего посланника в Тегеране. Прибывший для сего в сопровождении многочисленной свиты Хозрев-Мирза, любимый сын Аббаса-Мирзы и предполагаемый наследник персидской державы, имел торжественную свою аудиенцию в первых днях августа.

Государственные сановники, двор, свита государева, генералы и офицеры гвардии и городские дамы были собраны в Георгиевскую залу Зимнего дворца, обставленную дворцовыми гренадерами, и размещены по обеим ее сторонам, а государь с императрицею стали на ступенях, ведущих к трону. Обер-церемониймейстер ввел молодого принца с его свитою и после трех поклонов тому которого он прибыл умолять о пощаде именем своего деда, Хозрев-Мирза прочел свою речь с