на усиленную рекогносцировку. Пройдя незамеченно почти весь промежуток, разделявший наш лагерь от неприятельского, этот маленький отряд подошел без всяких дальнейших предосторожностей на ружейный выстрел от турецкого лагеря. Залуский, после долгих колебаний, скомандовал отступление уже тогда, когда оно сделалось почти невозможным. Турки, опомнясь от своего изумления, успели вскочить на лошадей и окружить наш слабый отряд. У гвардейских офицеров не было никакой опытности, а полковой командир, никогда не бывавший на войне, не пользовался доверием солдат. Скоро произошло замешательство в рядах, которым поросшая кустарником местность не позволяла равняться, и Залуский ускорил свое отступление с кавалериею, бросив пехоту. Лейб-егеря потеряли одно знамя, и более половины из двух их батальонов было изрублено.

Весть об этом несчастном приключении дошла до государя посредством телеграфа. Он приказал мне принять немедленно командование над всем отрядом и посмотреть, не найдется ли на другой день возможности смыть позор лейб-егерей. <..>

Генерал Бистром, прежний командир л[ейб] – гв[ардии] Егерского полка и теперь начальник Гвардейской пехоты, приехал мне на смену. Он привез с собою высочайший приказ, которым л[ейб] – гв[ардии] Егерский полк объявлен упраздненным, а люди его размещались в 13-й и 14-й Егерские полки до восстановления их чести особенным отличием[171]. Взбешенный Бистром, со слезами на глазах, прочел громогласно этот приказ, и все солдаты были сильно возмущены своим посрамлением и горькими упреками прежнего мужественного их начальника. Надо, впрочем, прибавить, что впоследствии они загладили свою вину усердием и храбростию, превосходившими всякую похвалу.

Наконец Омер-паша, ободренный двойною своею удачею, двинулся вперед и занял позицию против самого нашего лагеря. Его появление почти в виду Варны ободрило осажденных и поселило в них новые надежды. Они участили свои вылазки и еще смелее шли в бой. С нашей стороны отважились было атаковать турецкий лагерь; но позиция его была слишком сильна, и эта попытка стоила нам довольно дорого.

Между тем наши осадные работы более и более придвигались к крепостным веркам[172]. Овраг был перейден, и минеры принялись вести мины под укрепления. Наши пушки очищали ров, в котором нередко дрались холодным оружием. Одна мина была заряжена и, пользуясь ее взрывом, затмившим воздух дымом и пылью, отряд матросов и рота Измайловского полка бросились на приступ и проникли далеко вовнутрь города. В первую минуту перепуганные турки побежали с крепостных стен, и напавшие, увлекаясь удалью, преследовали их по улицам, между развалинами домов. Но вскоре турки, однако ж, очнулись и в свою очередь заставили наших солдат отступить. Может статься, мы успели бы овладеть городом, если б приступ наших удальцов был поддержан несколькими полками; но государь не желал общего приступа, опасаясь потерять много людей, в которых у нас не было избытка.

Впрочем, эта попытка достаточно убедила неприятеля в тщетности дальнейшего сопротивления, и не далее как с следующего утра уже начали перебегать к нам дезертиры с вестями об унынии, овладевшем городом, и о разномыслии, перешедшем почти во вражду, между двумя главными начальниками крепости. Капудан-паша, главный из них, боялся сдачею крепости в виду стоявшего возле нее сильного вспомогательного корпуса посрамить себя в глазах своего повелителя, а Юсуф-паша, командовавший большею частию войск, выводил противное сему заключение из бездействия этого корпуса и вместе с тем поставлял на вид полуразрушенное состояние стен, легкость приступа, уже доказанную на опыте, и недостаток в фураже и провианте.

Вследствие всего этого начались переговоры, заключено было перемирие, между нашим лагерем и крепостью установилось сообщение, и турки целыми толпами выходили из города.

Наконец, Юсуф-паша под предлогом дальнейших переговоров сам прибыл в лагерь графа Воронцова, сопровождаемый многочисленною свитою. И ему, и прочим туркам, которых прибывало все более и более, отвели особые палатки, и с этой минуты между осаждающими и осажденными водворилось совершенное согласие.

Иностранные послы и министры, оставшиеся покамест в Одессе, в это время прибыли в Варнский рейд на предоставленном в их распоряжение линейном корабле. Разнообразием своих мундиров и кокард они еще более увеличили чудное смешение, господствовавшее в нашем лагере.

Все войска, рассеянные по апрошам[173] и разным позициям, были укрываемы садами и извилинами местности. Лагерь охранялся всего только пехотным пикетом и одною гвардейскою ротою, занимавшею откос пригорка, на котором стояла государева палатка, так что вокруг нас толпилось гораздо более турок, чем русских. Число первых потом еще усилилось несколькими тысячами всадников, которые постепенно приезжали, в галоп, в полном вооружении к своему паше, жившему с нами уже два дня.

Это усиление неприятеля внутри нашего лагеря, имевшее весь вид заранее составленного плана, могло возбуждать некоторое недоверие. Несмотря на то, государь, иностранные министры и все мы прохаживались между палатками как бы ни в чем не бывало. Спустили только с горы Преображенский полк и три эскадрона лейб-гусар, и тогда турецкая кавалерия, быв обезоружена, стала на бивуаках и принялась варить для себя пищу и кормить своих лошадей с удивительнейшим хладнокровием. Юсуф-паша сам объявил себя нашим военнопленным; но Капудан-паша, затворившись в цитадели, и слышать не хотел о переговорах; канониры стояли у пушек с зажженными фитилями, и войска с обеих сторон только ждали сигнала к бою. Наконец, граф Воронцов направил несколько батальонов к одним из городских ворот, находившихся до тех пор вне круга наших действий; солдаты спустили подъемный мост, выломали ворота и вступили в город с барабанным боем и в совершенном порядке. Турки нимало не сопротивлялись нашему отряду и немедленно уступили ему все укрепления и ворота. Варна была наша5.

Капудан-паше, отстаивавшему вверенную ему крепость с таким мужественным упорством, позволено было выехать из города куда угодно с вооруженным конвоем в 400 человек. Остальной гарнизон объявлен военнопленным, кроме конницы, добровольно перебравшейся в наш лагерь, которую распустили по домам.

Государь тотчас отправился в покоренную Варну; спустился в ров, из которого ведены были минные работы; осмотрел тщательно все сделанное нашими инженерами; поднялся на стены, коронованные нашими турами, и обошел часть линии атаки. Турки спокойно сидели за трубками и равнодушно на нас глядели.

На другой день государь въехал в крепость верхом, чтобы взглянуть на ее положение. Нас обдало таким невыносимым смрадом от бесчисленного множества падали всякого рода и человеческих тел, так дурно похороненных, что у иных торчали ноги, а другие были едва прикрыты несколькими лопатками земли. Страшная неопрятность еще более заражала воздух. Невозможно описать положение, в которое приведен был город бомбардировкою. Везде встречались полуразрушенные мечети; дома, пронизанные ядрами или обрушившиеся от разрыва бомб; целые кварталы, обращенные в груды развалин, без всякого почти следа бывших тут прежде зданий. Каким-то чудом только