не слишком выгодной. Туркам предстояло выдержать здесь последнюю борьбу с нашими орлами, и легко могло случиться, что русскому царю, как некогда Петру Великому на Пруте, придется уступить числу и преклониться пред султаном. Несмотря на все это, решено было атаковать неприятеля.

8 июля с утра граф Дибич пошел с несколькими дивизиями в обход правого неприятельского крыла, а остаток армии под личным предводительством государя двинулся в нескольких каре прямо на Шумлу. Турки, оттянувшись до высот, образующих как бы занавес перед городом, развернули тут свою артиллерию. В этой позиции с гребня возвышенности, до которой нам надо было добираться по длинной отлогости, турецкая артиллерия могла действовать с несравненным превосходством против нашей.

Государь с необыкновенным хладнокровием и всею выдержкою старого воина управлял движениями и отдавал приказания с такою же точностию, как бы на маневрах. Вид с маленького пригорка, на котором он стоял, открывался бесподобный. Можно было явственно различать, как на левом нашем фланге отряд Дибича подступал к неприятелю, как справа громили его турецкие пушки, как потом турецкая конница стремительно бросилась на наших, встретивших ее батальным огнем и всё продолжавших подходить к неприятельской позиции. Была и одна жаркая минута, когда флигель-адъютант Реад, везший приказание Дибичу, был возле него самого сорван ядром с лошади. На правом фланге часть нашей конницы развернулась для сдержания турецкой, пытавшейся обойти его. С нашего пригорка видны были каждая атака с той и другой стороны, каждый пистолетный выстрел. Государь покойно выжидал благоприятной минуты для нападения на центр. После стычки у небольшой речки, защищавшей подступы к позиции, наши егеря рассыпались в стрелковый строй по ту ее сторону, и государь двинул массу пехоты для окончания дела. Мужественно атакованный на всех пунктах, неприятель начал отступать; пользуясь, однако же, местностью, находившейся под огнем артиллерии, он исполнил свое движение довольно в порядке и, неторопливо оставляя нам поле сражения, возвратился к своей превосходной укрепленной позиции, за стенами и крутыми горами Шумлы.

Когда мы заняли место, где прежде стояла турецкая армия, между нами и Шумлою находилась только обширная и прекрасная равнина, на которой еще гарцевало несколько всадников в белых чалмах и богатом вооружении. Несметное множество разноцветных знамен и значков развевалось над турецкими укреплениями и лагерями, окружавшими Шумлу, а насупротив их наши знамена и батальоны рисовались в разных пунктах, дополняя таким образом одну из величественных картин, какую мне когда-либо случалось видеть.

Государь отблагодарил всех, велел заняться ранеными и, наряду с солдатами, провел эту ночь на бивуаках.

<..> Пока мы готовились осаждать Шумлу, скорее мы сами представляли осажденный стан.

Курьеров наших резали, транспорты грабили, болезни все более и более разрежали наши ряды, и волы издыхали сотнями, отчего останавливался подвоз припасов.

Неприятель делал частые вылазки с целью препятствовать нашим работам и перехватывать наши отряды. Государь ежедневно объезжал весь лагерь, осматривал аванпосты и, при первом пушечном выстреле, всегда являлся на место боя. Благодаря нашей дисциплине и благоразумным распоряжениям, турки почти каждый раз были отражаемы с уроном; но всякое сражение, без существенной пользы, увеличивало число раненых, солдат и лошадей. Граф Дибич, никогда ни в чем не сомневавшийся и зашедший слишком далеко, продолжал предсказывать скорое падение Шумлы. Все прочие генералы начинали в том сомневаться, и каждый потерянный день все более и более подтверждал их печальные предвидения. Государь, одаренный при всем кипучем своем жаре верным суждением и взглядом, вскоре сам убедился в бесполезности наших усилий и в двусмысленности угрожающего нам положения. Он признал ниже своего достоинства напрасно тратить время перед неприступною позициею, тем более что высшие интересы призывали его на другие пункты4.

Пришедшее между тем известие о покорении адмиралом Грейгом и князем Меншиковым крепости Анапы – после чудес деятельности и храбрости, выказанных нашим флотом и слабым сухопутным отрядом, состоявшим всего из 13-го и 14-го Егерских полков, – позволяло употребить в пользу наши суда, способности князя Меншикова и бывшую под его начальством неустрашимую пехоту. Предназначено было употребить их к покорению Варны, крепости первостепенной важности по многочисленному ее гарнизону и особенно по обширному и превосходному рейду, находящемуся под ее выстрелами.

Государь, еще не видавший Черноморского флота, захотел взглянуть на него и, вместе с тем, сделать первые распоряжения к осаде Варны, потом отправиться морем в Одессу для осмотра резервных батальонов, формировавшихся там для укомплектования действующей армии, и, наконец, посвятить несколько дней делам государственного управления. Под Шумлою должны были остаться граф Дибич и главнокомандующий граф Витгенштейн.

Государь взял с собою только великого князя Михаила Павловича, генерал-адъютанта Васильчикова, графа Нессельрода, графа Потоцкого и меня; лишь с большим трудом удалось мне уговорить его приказать следовать при себе еще, для конвоя, малочисленному Конно-егерскому полку, двум батальонам пехоты и одной батарее Конной артиллерии[166].

В сопровождении этого слабого отряда мы оставили лагерь 21 июля около 9 часов утра. <..>

Едва мы проехали Енибазар, как передовые казаки дали знать, что они открыли неприятеля. К счастью, отданное уже государем приказание, чтобы Конно-егерский полк и батарея шли обратно, не было еще приведено в исполнение. По нашим усиленным настояниям отряд получил повеление построиться в боевой порядок. Турки, увидев нашу готовность к бою, отступили к окрестным горам и скрылись в лесу, а мы продолжали наш путь до того места, где стояла бивуаками посланная вперед пехота. Здесь мы дали отдых лошадям и сами подкрепились веселым обедом, после которого, снова сформировав наш конвой, пустились далее. Ответственность за безопасность государя лежала преимущественно на мне, в качестве командира Главной его квартиры. Меня невольно охватывал ужас при мысли о слабости защиты, окружавшей владыку могущественной России; вся наша сила состояла из 700 человек пехоты и 600 конницы, и с этою горстью людей мы шли по пересеченному горами и речками краю, где предприимчивый неприятель, имевший еще на своей стороне и ревностную помощь жителей, мог напасть на нас и одолеть числом. Я взял все возможные в нашем положении меры предосторожности; но сердце мое сильно билось. <..>

Мы приехали в Сатуново при такой же погоде, которая сопровождала наш возврат в Одессу, и в такую темноту, что переезд через длинную плотину и мост надо было отложить до рассвета. В этих местах, оглашавшихся при первой нашей переправе громом пушек и кликами двух сражавшихся армий, царствовало теперь глубочайшее безмолвие. По ту сторону Дуная нам пришлось довольно долго ждать лошадей. Дороги были совершенно испорчены; большой лес, которым должно было проезжать, славился разбойничьим притоном: нас конвоировало всего четыре казака на дрянных лошаденках. Выехав оттуда на открытое место, мы