встретили множество болгар, которые, спасаясь от хищничества турок, блуждали по краю с женами, детьми и всем своим имуществом. Подобно им могли тут шататься и турецкие партии; самые эти болгары и особенно некрасовцы[167], воры по ремеслу, могли напасть на нашу коляску. Государь, незнакомый со страхом, спокойно в ней спал или вел со мною живую беседу, как бы на переезде между Петербургом и Петергофом. Мне же было вовсе не до сна и не до разговоров. Даже теперь, по прошествии шести лет от события[168], дрожь пробегает по мне, когда я только вспомню, что в то время ехал один, по неприятельской земле, с русским императором, вверенным моей охране! В Бабадаге государь подробно осмотрел находившийся там наш большой госпиталь; почти все врачи лежали больные; смертность уже причиняла такие размеры, от которых отцовское его сердце обливалось кровью.

Отсюда на клячах и с ничтожным конвоем мы отправились в Кистенджи. На пути к этой крепости нас застигла ночь. По скверной и почти непроложенной дороге надо было волочиться чуть-чуть не шагом. Местами огни просвечивали сквозь мрак, но чьи, свои или неприятельские? Наконец, по правильному их расположению мы догадались, что тут стоят наши войска, и вскоре признали палатки и оклики наших. Мы очутились среди лагеря гвардейской легкой кавалерийской дивизии. Государя узнали по голосу, и в минуту все, генералы, офицеры и солдаты, высыпали к палатке дивизионного командира генерал-адъютанта Чичерина, у которой остановилась наша коляска. Восторг увидеть так неожиданно государя был неописуем и еще возрос при известии, что он проехал почти один около 200 верст по неприятельской земле. Необходимо было поесть и отдохнуть. Нам подали хороший суп и постлали хорошие постели. <..>

В Мангалии, небольшом городке на берегу моря, государь навестил больных, которые за недостатком одного просторного помещения лежали в 50 домах. На обход их по смертельной духоте потребовалось с лишком два часа. Для всех этих маленьких госпиталей оставалось всего лишь два медика, и из них один уже лежал в горячке; все прочие пали жертвами утомления и климата. Такой же недостаток был и во всей госпитальной прислуге, в людях на кухнях и проч. Государя сильно расстроило это печальное положение. К вечеру мы приехали в Коварну, где находился главный царский обоз. Государь и тут пошел осматривать больных, а я занялся отправлением обоза к Варне, куда за два дня перед тем выступила вся гвардия.

Между тем и фрегат, везший свиту из Одессы, прибыл в Коварну. Граф Потоцкий сошел на берег для нужных распоряжений, а вслед за тем государь под вечер сел в шлюпку, которая при очень сильном ветре перевезла нас на фрегат. <..>

На другое утро наш фрегат бросил якорь посреди флота, напротив Варны. Вид на нее во многом изменился с тех пор, как мы стояли тут в первый раз. Греческие церкви и магометанские мечети, возвышавшиеся над прочими строениями, были действием наших бомб и ядер или разрушены, или обезображены. Отряд, которым командовал прежде князь Меншиков и который мы оставили на высотах, далеко вне пушечных выстрелов, спустился вниз и, посредством параллелей и траншей, пододвинулся к крепостным стенам. Демонтир-батарея[169] действовала с промежутками день и ночь, каждый из линейных кораблей выходил по очереди на полвыстрела от города и громил его из своих орудий. Граф Воронцов стал лагерем в виноградниках и садах, которые давали все удобство прикрывать осадные работы; часть экипажей с судов была обращена в прислугу на батареи; наконец, гвардейская пехота занимала гребень горы. Все это вместе представляло картину очень разнообразную и живую.

Государь и часть его свиты поместились на корабле «Париж», а остальные – в палатках возле гвардейского лагеря, где стал и обоз.

Государь сошел на берег для свидания с князем Меншиковым, очень страдавшим от своей раны[170], а также для осмотра разных лагерей и осадных работ и для посещения больных и раненых. Число тех и других возрастало ежедневно, и государь, с истинно отеческою заботливостью, не пропускал ни одного дня, чтобы их не навестить.

Турки храбро защищались, а наша пехота являла самые блистательные подвиги мужества и деятельности. Генерал Шильдер с необыкновенным искусством управлял инженерными работами. В них участвовал и гвардейский саперный батальон, разделяя труды армейских пионеров. Полки Измайловский и Семеновский спустились с горы на подмогу слабому отряду, более месяца день и ночь боровшемуся с неприятелем, гораздо его многочисленнейшим.

Государь проводил всякое утро в лагере осаждающих, где велел раскинуть для себя палатку, и только к закату солнца возвращался на «Париж». Нередко при сильном ветре спуск наш на берег или всход на корабль были сопряжены с крайнею опасностью.

Между тем неприятель, видя слабость наших действий против Шумлы и решась отстоять во что бы ни стало важный для него Варнский пункт, отрядил туда из шумлинского гарнизона сильную колонну под начальством Омер-паши, которая направилась к Варне с южной ее стороны. За нею следовал наш отряд, нарочно по этому случаю составленный и вверенный принцу Евгению Виртембергскому, с приказанием тревожить турецкий корпус на его марше и даже, если бы представился к тому случай, вступить с ним в бой.

Принц не довольно сообразил свои движения и, настигнув неприятельскую колонну в выгодной для нее, но совсем не для нас, позиции, велел части своего отряда произвесть нападение под начальством храброго молодого генерала Дурново. Сей последний, увлекаемый лишь своею отвагою, пошел прямо в штыки, опрокидывая и преследуя всех на пути; но, не будучи своевременно подкреплен и наткнувшись на свежие неприятельские войска, далеко его сильнейшие, должен был выдержать неравный и кровопролитный бой; сам Дурново пал под пулями на месте сражения, а отряд его, утомленный и упавший духом от потери начальника, в свою очередь показал тыл.

Эта неудача напугала принца Виртембергского, а туркам придала бодрости; они заняли другую, также весьма выгодную позицию, верстах в 15 от Варны.

В той же стороне, т. е. у южной части Варнского залива, находились гвардейский Егерский и Финляндский полки, уже прежде туда переведенные. Назначение их состояло в том, чтобы пресечь сообщения крепости с Константинополем и иметь наблюдение как за ведущими туда дорогами, так и за Варнским гарнизоном. Приближение корпуса Омер-паши заставило усилить этот отряд полками Павловским и лейб-гренадерским и укрепить его позицию несколькими редутами по обоим его фасам. Государь, огорченный неудачею принца Виртембергского и желая получить возможно точные сведения о численности и намерении неприятельской колонны, послал своего флигель-адъютанта Залуского, родом поляка, с несколькими эскадронами конных егерей и двумя гвардейскими егерскими батальонами