и остановились в прекрасном дворце, бывшем некогда жилищем сестры последнего короля польского, где ожидал государя командир Литовского корпуса барон Розен. Переночевав здесь, еще впервые с Динабурга не в коляске, мы утром пустились к Тыкочину, лежащему на границе империи с Царством Польским.

Хотя я не видал этих мест с войны 1806 и 1807 годов, однако не сомневался, что тотчас узнаю местности, изъезженные мною верхом с небольшим за 20 лет во всех направлениях, и даже уверял государя, что объясню ему по дороге все позиции, сражения и марши наших войск. Каково же было мое удивление, когда с самого выезда из Белостока нас, вместо тогдашних сыпучих песков и бездонных болот, повезли по чудесному шоссе! Точно так же изменилась местность перед Тыкочином. Движущегося моста, топкой плотины уже не было; самое местечко приняло вид опрятности и довольства; все преобразилось: край, самый бедный и самый грязный в мире, чуждый всякой промышленности, был превращен, как бы волшебством, в страну богатую, чистую и просвещенную, Роскошные почтовые дороги, опрятные города, обработанные поля, фабрики, наполненные чужеземными мастеровыми, общее благосостояние, наконец, все, чего мудрое и отеческое правительство может достигнуть разве с усилием в полвека, было сделано императором Александром в 15 лет. Самая закоренелая неблагодарность молодых польских патриотов вынуждена была, очевидностью, воздать дань истине и сознаться, что покойный император пересоздал эту часть Польши.

На поле сражения близ Пултуска я не мог в разговоре с государем не перенестись воображением к тому, что было 23 года тому назад и что с тех пор произошло.

Тогда – Наполеон, торжествующий в Варшаве и угрожающий России; поляки, обольщенные мечтами о своем возрождении; наши войска, возвращающиеся к своим границам в утомлении и унынии. А теперь? – Наполеон, уже давно перешедший в область истории; Париж, видевший наши победоносные знамена; поляки – русские подданные и обязанные своим благосостоянием единственно великодушию русского императора, а я – в коляске возле могущественного преемника этого императора, царя той же самой Польши, где в то время я воевал для защиты собственных наших границ! Мы философствовали об этих мировых переворотах до самой той минуты, пока не остановились на городской площади для принятия назначенного к государю почетного караула.

Спустя несколько минут приехала императрица, и мы, переночевав в Пултуске, на другой день все вместе отправились в Варшаву.

В Яблоне, хорошеньком имении князя Понятовского за 14 верст от Варшавы, ожидали нас обед и – цесаревич Константин Павлович с почетным рапортом. Княгиня Лович прибыла вслед за тем, и оба брата с своими супругами провели вместе остаток дня с видом самой сердечной друг к другу приязни.

Я в тот же вечер отправился в Варшаву для некоторых распоряжений к торжеству следующего дня.

Все войска, русские и польские, стали под ружье уже с раннего утра: кавалерия по ту сторону Вислы, а пехота – вдоль тех улиц, по которым должна была следовать императорская чета. Чтобы показать город на большем протяжении и вместе для избежания крутого подъема с Прагского моста, ниже его был устроен нарочно для этой церемонии еще другой. Все население польской столицы и множество прибывших к этому дню иностранцев и поселян заняло все окна, балконы и улицы. Яркое солнце сияло над городом и его окрестностями, уже убравшимися в весеннюю зелень и цветы.

Перед въездом на мост цесаревич и вся государева свита сели на лошадей. Мне впервые случилось тут увидеть войска, состоявшие под начальством великого князя Константина Павловича. Их выправка, обмундировка и выбор людей и лошадей были истинно великолепны. Русские полки – два пехотные и три кавалерийские – находились в одних и тех же дивизиях с польскими. Вид их был одинаков, и по внешности между войсками обеих наций царствовало полное слияние.

Цесаревич проехал со мною вдоль фронта первых кавалерийских полков; при похвалах моих блестящей их выправке на лице его выразилось очевидное удовольствие. У первого взвода л[ейб] – гв[ардии] Подольского кирасирского полка он представил мне поручика Александрова8.

Наконец, показались кареты, везшие государя, императрицу и наследника.

Они остановились у Прагской заставы в небольшом домике, где ожидали их высшие придворные сановники и парадные экипажи и где императрица переоделась. Государь сел на лошадь – и шествие тронулось.

Войско, еще впервые видевшее своего молодого и прекрасного императора, приветствовало его обычным «ура!». Я внимательно наблюдал за выражением лиц солдат. Казалось, все, и поляки и русские, радостно смотрели на государя и одинаково одушевлялись желанием заслужить его удовольствие.

В ту минуту, как государь со всею свитою въехал на мост, лошадь цесаревича вдруг повернула назад и при всех усилиях всадника никак не хотела его слушаться. Взбешенный великий князь принужден был сойти с нее и следовать по мосту и частью по городу пешком, пока привели заводную лошадь, взамен той, которая, ходив под ним несколько лет, теперь впервые заупрямилась. Командуя парадом и следуя за государем, с опущенною шпагою, цесаревич от этой неприятной случайности потерял все удовольствие, обещанное им себе от блестящего положения, в котором он думал представить свои войска. Черты его лица совершенно изменились, и привычные к его вспышкам подчиненные легко могли угадать, что их ожидает.

Эта нечаянность, как она ни была маловажна сама по себе, набросила облако на всю церемонию и, более или менее, всех поразила.

Войско и народ продолжали встречать государя радостными кликами; дамы у окон и на балконах махали платками и казались в восторге от красоты императора, от бесподобного личика его сына, от приветливых поклонов и всей очаровательной осанки императрицы; словом, глаз самый наблюдательный не открыл бы в варшавской встрече ничего, кроме радости и привязанности верного своему монарху народа. Таким сей последний нам представился; таков он был и в сущности, по крайней мере относительно массы.

Государь остановился перед римско-католическим собором и принял тут от приветствовавшего его духовенства святую воду, к общему восхищению присутствовавших.

Сойдя с лошади у входа в королевский дворец, он остановился, чтобы подождать императрицу и принять ее из кареты. Княгиня Лович и знатнейшие польские дамы встретили ее внизу лестницы.

После обеда государь пошел к цесаревичу об руку с императрицею, один, без всякого конвоя или свиты. Этот знак доверия и эта простота очаровали всех жителей; единодушные виваты долго сопровождали августейшую чету по улице.

На следующее утро государь присутствовал у развода на Саксонской площади; несметная толпа ожидала там его прибытия.

Цесаревич старался подавать собою пример почтительности и усердия. У развода он суетился, как бы простой генерал, устрашенный высочайшим присутствием; при церемониальном марше становился сам на правый фланг