уцелела греческая церковь, хотя именно та часть города, в котором она находилась, наиболее пострадала от огня нашего флота и сухопутных батарей. Государь, остановясь перед этою церковью, очень маленькою, мрачною и построенною во дворе, велел отслужить в ней благодарственное молебствие. Это священнослужение посреди смерти и развалин, в мусульманском крае, в православном, угнетенном полулунием храме, имело что-то неописуемо поразительное.

Государю хотелось самому все увидеть и всем распорядиться. Он определил места для госпиталей и магазинов; указал нужные исправления и улучшения в городских укреплениях; назначил коменданта и число войск для гарнизона.

В тот же день, еще до рассвета, Омер-паша снял свой лагерь и поспешил таким ускоренным маршем перейти через реку Камчик, что наши войска, пустившись в погоню за ним с первыми лучами солнца, могли только уже застигнуть и сбросить в реку его авангард. Вся дорога была усеяна обозными повозками и припасами этого корпуса.

На другое утро государь все свободные войска собрал перед Варною и под открытым небом, в присутствии турок велел отслужить торжественное молебствие с коленопреклонением. Вся полевая артиллерия и все орудия с кораблей прогремели заключение длинной и кровавой драмы за взятие Варны. <..>

<..> Потери лошадей в кавалерии и артиллерии были вскоре пополнены, а полки, приведенные утомлением, болезнями и, наконец, чумою в кадровый состав6, укомплектованы из резервных батальонов.

Чума в особенности свирепствовала в Варнском гарнизоне. Командовавший им генерал Головин был вынужден вывести войска за город и расположить их лагерем в окрестных садах. Были полки, в которых налицо оставалось не более ста человек. Головин действовал в этом случае с примечательною распорядительностью, а добрые и покорные наши солдаты выказали самым блестящим образом свою терпеливость и преданность. Настороже от неприятеля, в разрушенном городе, нуждаясь часто в необходимейшем для жизни, поражаемые заразою, они ни единожды не позволили себе какого-нибудь ропота, и служба шла тем же порядком и с тою же дисциплиною, как бы гарнизон находился в отличнейшем благосостоянии. <..>

В это самое время одно, столько же неожиданное, сколько и плачевное событие прибавило еще новую помеху нашему правительству. Г[осподин]н Грибоедов, посланник наш в Персии, человек умный, но может быть не довольно осторожный, возбудил против себя умы тегеранских жителей, которых недавний уничижительный мир еще более предрасположил против России. Он пренебрегал общественным их мнением, которое ждало только случая, чтобы вспыхнуть. Бездельная ссора между несколькими персиянами и прислугою Грибоедова дала к тому повод7. Народ выломал двери в доме нашего посланника, и как сам он, так и большая часть его чиновников и служителей пали жертвою разъяренной черни. Их бесчеловечно умертвили, прежде чем подоспела помощь от правительства, испуганного этим неслыханным происшествием. Раздраженный шах тотчас арестовал и наказал виновных; но такое жестокое оскорбление не могло не угрожать разрывом едва лишь восстановленного мира, а продолжительность времени, необходимого для соглашения между Петербургом и Тегераном, оставляла надолго в сомнении вопрос, какой ход примет это дело.

В это же время интересы, хотя совсем иного рода, но не менее важные, обращали внимание государя на Варшаву.

Цесаревич Константин Павлович, командовавший русскими и польскими войсками в Царстве Польском и мало-помалу сосредоточивший в своих руках управление и гражданскою частью, не умел стяжать народной любви. Под его начальством состоял также и корпус, квартировавший в Литве и носивший, как бы в отличие от всех прочих, означавшихся нумерами, именование Литовского. Все возвращенные от Польши губернии: Виленская, Гродненская, Минская, Волынская и Подольская и область Белостокская – состояли равномерно под управлением цесаревича и ведались им на военную ногу. Эта централизация всего, принадлежавшего некогда Польше; либеральная конституция, пожалованная царству; польские малиновые воротники вместо красных на мундирах Литовского корпуса – все это, вместе взятое, было, конечно, большою политическою ошибкою со стороны императора Александра, который дал полякам, в противоположность намерениям и действиям императрицы Екатерины, надежду на восстановление их самостоятельности и огорчил чрез то русских.

Император Николай ясно понимал неудобство такого порядка вещей, но в то же время чувствовал и все трудности выйти из него. Первая заключалась в необходимости изменить личное положение старшего его брата, имевшего в супружестве польку, влюбленного во вверенные его начальству войска и благоприятствовавшего желанию поляков присоединить к Царству Польскому прочие одноплеменные с ними губернии, уже столь давно находившиеся под русскою державою. Второю трудностью представлялось ниспровержение устройства, созданного императором Александром. Преемник отказался бы чрез то от наследственного имени освободителя и благодетеля Польши, вооружил бы против себя миллионы поляков, еще более напугал бы Европу, уже без того устрашенную его могуществом, и, наконец, жестоко огорчил бы цесаревича, который, относя всю вверенную ему власть к воле покойного императора, почел бы вопиющим неправосудием отнятие у него этой власти братом, которому он уступил престол.

Поляки, крайне недовольные управлением цесаревича и уже начинавшие постепенно забывать благодеяния Александра, с нетерпением и беспокойством ждали решения своей судьбы от нового императора. Носились слухи, что он не жалует поляков и негодует на данные им привилегии; что в характере его преобладает строгость и что он никогда не согласится на присоединение к царству прежних областей. Никто почти еще не знал его, и все колебались между страхом и надеждою.

Государь долгое время зрело соображал и обдумывал все трудности своего положения в отношении к цесаревичу, к многочисленным польским свои подданным, к обязанностям своим касательно России и к той дани уважения, которую налагала на него память его предшественника.

Он признал необходимым удостовериться во всем лично и, пользуясь одною из статей конституционной хартии, решился ехать в Варшаву для коронования себя там царем польским.

Слух о том оживил новыми надеждами жителей возвращенных от Польши губерний и не порадовал русских. <..>

Все было готово к нашей поездке. 22 апреля государь отправился сперва в Динабург, куда, два дня спустя, приехала и императрица.

Работы по возведению динабургских укреплений значительно подвинулись вперед и производились с совершенством, заслужившим полное одобрение государя.

Оттуда императрица продолжала свой путь прямо на Варшаву, а мы поехали в Вильну, куда прибыли ночью при свете нескольких плошек, догоравших от иллюминации, зажженной жителями вечером для встречи нового их монарха.

Государь остановился во дворце, который с раннего утра обступила многолюдная толпа. Посетив сначала русский собор, его величество присутствовал потом на разводе одного из батальонов Литовского корпуса. Вся площадь и все ведущие к ней улицы были полны народом, жаждавшим, казалось, его видеть, и на всех лицах сияли радость и доверие. Государь осмотрел в подробности университет и больницы и везде остался доволен найденным порядком. <..>

К ночи мы приехали в Белосток