на нее. Она прислонилась к стене, наполовину раздетая и... возбужденная.

Его глаза были широко раскрыты, как будто он только что осознал произошедшее. Замерев, Малфой стоял так несколько мгновений, а потом вдруг его маска со щелчком вернулась на место. Выражение лица стало жестким, и он ухмыльнулся.

— Вижу, ты наконец смирилась со своим положением, — сказал он с усмешкой.

Затем резко развернулся и исчез в темноте.

Гермиона стояла в шоке. Она замерла, когда холодное чувство опустошения охватило ее.

Она... она отвечала на ласки Малфоя. Она получала от них удовольствие.

Ее уступчивость не была подкреплена наручниками. Гермиона даже не подумала о том, чтобы оттолкнуть Малфоя. У неё и мысли не возникло воспротивиться ему.

Он поцеловал ее, и она... позволила ему. Гермиона не чувствовала отвращения. Это взволновало что-то одинокое и болезненное внутри нее. Желание быть нужной. Кому-то с теплыми руками, ласкавшими ее. Это было страстное желание, пронизывающее ее насквозь.

Запертая в поместье, она цеплялась за любую крупицу доброты, которую могла найти.

Но это была не доброта.

Малфой не был добрым — он просто не был жестоким. Он был не таким ужасным, каким мог бы быть. В нем ещё оставалось немного человечности.

Очевидно, отсутствие жестокости было достаточным утешением для ее измученного сознания. Для ее изголодавшегося сердца этого было достаточно.

Сдавленный всхлип вырвался из ее груди, она накинула на себя мантию и убежала в свою комнату.

Распахнув дверцы платяного шкафа, девушка достала новый комплект мантий и переоделась, застегнув все пуговицы, как можно быстрее. Затем она обхватила себя руками для дополнительного ощущения безопасности. Из соображений приличия.

Гермиона была выше всего этого.

Она не собиралась позволять своим подсознательным инстинктам выживания обманывать ее — заставляя влюбиться в монстра, желать внимания человека, ответственного за развязывание войны, быть восприимчивой к человеку, который убил ее друзей.

Она не могла позволить своему разуму логически обосновать любовь к насильнику только потому, что он не был для нее таким чудовищем, каким мог бы стать.

Она не могла влюбиться в него. Она не собиралась в него влюбляться.

Она не позволит этому случиться.

Не позволит.

Она могла вынести предательство своего тела. Но она не позволит своему разуму предать себя.

Она скорее сломает его.

Ей нужно было выбираться из поместья.

Девушка прижала руку к холодному окну и с отчаянием посмотрела на залитую лунным светом усадьбу.

Затем она откинула голову назад и изо всех сил ударила ею по стеклу.

Непробиваемое стекло не разбилось. Конечно.

Она повторила удар ещё раз.

И еще раз.

И еще раз.

Кровь заливала ей глаза, но она продолжала.

Снова.

И снова.

Чья-то рука обхватила ее за талию, а другая сжала оба запястья, оттаскивая ее от окна.

Она боролась. Пыталась освободить свои руки. Гермиона упиралась пальцами ног в деревянную поверхность пола, чтобы сопротивляться.

Всхлипывая.

— Грейнджер. Не надо... прекрати, — голос Малфоя был совсем близко от ее уха.

Она продолжала слабо вырываться, пока ее грудь сотрясалась в рыданиях.

Гермиона так устала от боли и одиночества. Она хотела покончить с этим. Если она останется в этом доме, то начнет искать отдушину. Что-то, что позволит ей больше никогда не чувствовать холод и одиночество.

Гермиона хотела ощущать чьи-то прикосновения. Хотела чувствовать себя в безопасности, пусть даже это было бы лишь иллюзией. Она так хотела этого...

Но не могла себе позволить.

Гермиона не собиралась предавать друзей. Гарри. Рона. Минерву. Джинни...

Она не могла предать саму себя.

— Не могу... Я не могу... — сказала девушка сквозь слезы, снова начав вырываться.

— Не причиняй себе вреда. Грейнджер, это приказ. Прекрати причинять себе вред, — жестко сказал Малфой.

Она продолжила попытки освободиться.

— Остановись, — почти прорычал он.

— Прекрати пытаться нанести себе физический вред, — его голос дрожал.

Гермиона почувствовала, как после слов Малфоя наручники на запястьях стали горячими. Обессиленно она пыталась высвободиться из его рук, сопротивляясь магии оков.

— Нет! — девушка продолжала плакать, чувствуя, как наручники лишают ее воли, делая тело податливым.

Она пошатнулась и упала на Малфоя. Он отпустил запястья Гермионы и обхватил ее плечи, словно ожидал, что она в любой момент может снова броситься к окну.

Девушка так и осталась стоять, опираясь на него, дрожа и тихо плача. Кровь стекала по ее лицу и капала с губ и подбородка на пол.

— Что ж... — начал он напряженным голосом. — Вижу, ты нашла способ обойти магию наручников.

Сквозь затуманенное сознание Гермиона не сразу поняла, что он был прав. Она нашла способ.

Рамки существовали только в ее голове. Ей приказывали не вредить себе, но не уточняли, имеются ли в виду физические увечья или вред, нанесённый психике. Так что, когда Гермиона испытывала достаточно сильные душевные муки, она была в состоянии обойти этот приказ. Когда ее сознание находилось в агонии, она не могла заставить его прекратить причинять ей боль. Таким образом, приказ переставал иметь смысл.

Гермиону всегда ограничивал только ее собственный ум.

Ее понимание приказов и являлось тем, что вгоняло ее в рамки. Суррогатным матерям было приказано не шуметь, и Гермиона думала, что ей не разрешается говорить, пока к ней не обратятся. Зная мстительный характер Малфоя, она считала, что он вкладывал в этот приказ именно такой смысл. Если бы она поняла его по-другому, как, например, запрет говорить громким голосом, девушка бы смогла разговаривать, пока Малфой бы не уточнил, что именно нельзя делать.

Магия наручников была направлена на подавление осознанного непослушания.

Когда Гермиона не думала, что нарушает запреты, или делала и говорила что-то без обдумывания, инстинктивно, она могла обойти магию наручников. Она просто не замечала этого.

— Думаю, и правда нашла, — сказала Гермиона тихо. Она отстранилась от Малфоя и выпрямилась.

Его руки соскользнули с ее плеч. Девушка почувствовала, как сжалось что-то внутри неё при потере контакта.

Малфой повернул ее лицо к себе и взмахом палочки заставил кровь исчезнуть. Затем наложил заклинание исцеления на то место, где была повреждена кожа. Голова Гермионы раскалывалась от боли.

— Почему сейчас? — спросил Малфой жестким голосом. — С чего вдруг понадобилось заходить так далеко именно сейчас?

Гермиона посмотрела на него. Их разделяло всего несколько сантиметров. Его серые глаза внимательно изучали ее лицо. Малфой явно принял отрезвляющее зелье – она чувствовала знакомый запах снадобья в его дыхании.

— А почему нет? — сказала она обреченным голосом. — У меня всегда было только два варианта: