Н. А. Решетов

XIV. Внимательность императора Николая Павловича

В уланском полку, квартировавшем в Малороссии, служил поручик Дублянский, сын артиллерийского отставного генерала. Командиром того полка был тогда граф Лотрек-де-Тулуза, имевший обыкновение во фронте не совсем вежливо обращаться с офицерами. Особенно придирался он к поручику Дублянскому, употреблял часто неприличные выражения и глумился над ним, зная, что военная дисциплина поневоле заставляла сносить грубости начальника. Подобное отношение полкового командира, понятно, возмущало молодого офицера. Однажды на ученье полка за какую-то маловажную ошибку во фронте полковник с криком и ругательствами налетел на поручика Дублянского, который на сей раз не вытерпел, бросился на полковника, чтобы ударить его по лицу, но, как был небольшого роста, то не достал до него, а ограничился плевком прямо в физиономию графа, – поступок, прямо ведущий под военный суд. Граф был благоразумнее: только обтерся, но в рукопашную не вступил. Дублянского немедленно арестовали.

В царствование Николая Павловича, когда случилось это происшествие, военные суды производились через аудиторов; ими разбирались только факты и подводились законы, на поводы же преступления внимания не обращалось; в особенности когда нарушалась военная дисциплина, тогда младший всегда был виноват.

У Дублянского была родная сестра Юлия Павловна, очень красивая женщина. Она была замужем за отставным полковником гвардии Н. Н. Боярским. Боярская очень любила своего брата и решила во что бы ни стало хлопотать в защиту его. Узнав, что дело об ее брате представлено в Петербург для окончательного решения, она сама отправилась туда; но к кому ни обращалась она по военному ведомству, все влиятельные генералы наотрез отказывали ей в заступничестве, говоря, что преступление ее брата, совершенное во фронте, при сборе всего полка, было слишком явно и нагло, чтобы кто-либо мог облегчить его участь, кроме разве самого императора. Юлия Павловна Боярская не смутилась отказами, а еще энергичнее стала изыскивать способы, чтобы лично просить государя, не полагаясь на письменное прошение, которое могло и не дойти до него.

Несмотря на все ее старания, ей долгое время никак не удавалось встретить Николая Павловича.

Дело было летом. Весь двор жил тогда в Царском селе. Между прочим, расспрашивая всех, где бывает государь, Юлия Павловна узнала, что рано по утрам он имеет обыкновение в Царском селе прогуливаться в парке; ворота парка на то время затворялись и оставались запертыми для публики до окончания его прогулки. Придя в парк еще с вечера, Юлия Павловна решилась остаться там до утра и дождаться, когда император выйдет на прогулку. К счастью, погода была прекрасная, а сторожа, от которых она скрывалась, ее не заметили.

Рано утром государь вышел из дворца и направился по аллее. Увидя его, Юлия Павловна поспешила к нему навстречу и стала на колени за несколько шагов перед ним. Николай Павлович, подойдя к ней, довольно сурово спросил: «Как вы сюда попали так рано, когда ворота еще затворены?

– Простите меня, государь, – отвечала Боярская, – я здесь со вчерашнего вечера дожидаюсь вас.

Император окинул ее своим взглядом и уже несколько снисходительнее проговорил: «Встаньте и скажите, о чем вы просите?»

– Дозвольте мне, ваше императорское величество, – со слезами на глазах обратилась к нему Юлия Павловна, – остаться у ваших ног и на коленях вымолить прощение молодому человеку, моему родному брату, поручику уланского полка Дублянскому, который вполне сознает свой проступок и считает себя виновным, но не в такой степени, как его обвиняют: он выведен был из терпения дерзким с ним обращением полкового командира графа Лотрека-де-Тулуза, затронувшего его честь.

– Успокойтесь, – поднимая ее с колен, сказал государь, – и расскажите подробно все обстоятельства.

Объяснив, как могла, это плевое дело, Юлия Павловна упомянула о дерзостях, которые дозволял себе полковой командир в отношении ее брата, и с этим вместе не забыла напомнить о заслугах своего отца, генерала Дублянского, которого император знал лично по прежней службе. Выслушав ее со вниманием, государь проговорил: «Ваш брат подлежит по закону за нанесение обиды старшему наказанию; он должен понести его; но, в уважение заслуг его отца и вынужденного действия на преступление, судя по вашим словам, в которых я не сомневаюсь, наказание его может быть смягчено». А затем, переменив разговор, Николай Павлович стал расспрашивать о ней самой, о том, где она воспитывалась, где живет и тому подобное.

Между тем они подошли к запертым воротам. В ту же минуту невдалеке от них, как из земли, вырос царскосельский комендант. Увидя его, государь сказал: «Вот эта дама всю ночь провела здесь в парке, дожидаясь утра, чтобы просить меня о своем деле; а вы и служащие ваши этого не знали; прикажите отворить ворота». Затем, обратясь к Юлии Павловне, он с любезностью проговорил: «Я очень рад, что с моей протекцией вы можете выйти отсюда без всяких неприятностей».

Через несколько дней последовала смягченная конфирмация: Дублянского разжаловали в солдаты без лишения дворянства с выслугою, а через год он снова был произведен в офицеры. Граф Лотрек-де Тулуза не остался командиром полка.

Из памятных записок

П. X. Граббе

<..>

9 октября [1834 года] возвратился я из Вознесенска. Этот смотр долго останется в общей памяти1. Конницы было 352 эскадрона по 12 рядов, 24 батальона пехоты и 144 орудия конной артиллерии. Несмотря на поступившие в стройные ряды обученных войск бессрочно-отпускные нижние чины, успехи, сделанные кавалериею в последние шесть лет, должны были поразить каждого. Государь изъявил всем свою совершенную признательность в самых обязательных выражениях. Драгунский корпус, из 96 эскадронов состоявший, обратил особенное его внимание. На всех парадах и маневрах корпус спешивался с карьера[194]. Были горячие дни. На одном, после тревоги, одна моя дивизия лишилась 99 лошадей, упалыми; сколько же окажется испорченных? Не вспомню без умиления всего снисхождения и милости ко мне государя, перед войсками обыкновенно пылкого. Мне доставались главные роли на маневрах. Большею частью сходили они мне с рук удачно; но иногда ошибки делались важные, а в последний день я испортил весь маневр государя, в котором самое важнее действие (оборона Вознесенска) было мне поручено. Я ожидал гнева, подъезжая к государю; нашел самый обязательный прием. Ошибку он приписал себе; после обеда удостоил продолжительного разговора; согласился с моими примечаниями о несходстве маневров с настоящею войною[195], на расстоянии пушечного выстрела, и, видимо, хотел оставить во мне впечатление своего особого благоволения. Двор последовал этому примеру. На другой день поутру я получил орден Белого Орла, что после недавнего не в очередь производства в генерал-лейтенанты означало особую милость. 3 октября государь