не спускал глаз с аллей. День был летний, чудный, солнечный, тихий, с легким ласкающим теплым ветерком.

И вот вдали, справа, показалась коляска, и за ней скачущие линейцы2.

А в это время на краю террасы стоял худенький мальчик, весь превратившийся в зрение, и звонким детским голоском вызывал для царя караул и барабанил умело, хорошо, встречу государю.

Коляска поравнялась с нашим домом, и тут сидевшие в ней государь с Паскевичем услыхали и этот голосок, и барабанную встречу.

Николай Павлович повернул голову и, проезжая, все смотрел на смелого малютку и его привет.

Не прошло и часу, как к нашему дому подъехала коляска, и из нее выскочил офицер. Это был посланный царя.

Николай I прислал своего флигель-адъютанта за мальчиком, который в это время, исполнивши свое заветное желание, тихонько сидел на террасе в уголке. Отец его был на службе; мать, занятая хозяйством, и не знала, что произошло на террасе. Можно себе вообразить удивление матери, когда ей сказали, что ее желает видеть посланный от государя, его адъютант. Перепуганная, недоумевающая, со страхом во взоре, вышла к своему неожиданному посетителю моя бедная матушка. Я верю, что есть в жизни минуты, которые перерождают человека в одно мгновение и оставляют неизгладимый след на всю последующую жизнь. Мать моя почувствовала это, когда очутилась перед посланным могучего царя. Из рассказа адъютанта она узнала о поступке Эраста и с тревогой ждала окончания рассказа и объяснения причины приезда. Узнав, что Николай Павлович велел привезти мальчика к себе, она так была поражена, тем более что приказание нужно было исполнить мгновенно, что совсем растерялась, так что флигель-адъютант должен был несколько раз просить ее успокоиться и одеть брата. Мать моя должна была с ними ехать в дворец. Позвали брата и сообщили о желании государя. Он нисколько не смутился и, совсем радостный, побежал надеть свое лучшее платье, которое состояло из голубенькой шелковой рубашки, отделанной золотым шнурочком, голубых шаровар и высоких новеньких сапог. Мать тоже скоро приоделась в лучшее платье, и все втроем сели в коляску и поехали во дворец.

В приемной, куда они вошли, адъютант просил мать присесть и обождать, а сам взял брата за руку и повел в кабинет государя, около которого находился Паскевич.

Когда адъютант подвел брата к Николаю Павловичу, государь взял его за руку, поставил у себя между колен и спросил: кто его выучил военным приемам? сколько ему лет? сам ли он придумал сделать ему встречу или его научили? кто его отец и где служит? На что брат ответил довольно толково, а на последние два вопроса сказал, что он сам готовился к встрече государя раньше, все выучивши у фельдфебеля, и ждал его приезда все утро на террасе, слыша от отца о приезде государя в Варшаву, и что отец чиновник и служит у него, сказал он, показывая на Паскевича ручкой.

Тогда государь сказал: «Ты, видно, хороший мальчик, скажи твоему отцу, что я прикажу тебя записать в списки Пажеского корпуса, куда ты будешь принят пажом. Кланяйся твоим родителям от меня».

Брат в неописуемом восторге вернулся к матери, в сопровождении того же флигель-адъютанта, который передал ей милостивые слова государя и разъяснил, скольких лет и когда нужно будет привезти в Петербург в Пажеский корпус брата. Мать вернулась домой, а затем и отец.

Не прошло и четверти суток, а сколько перемен, и каких перемен! У неизвестного маленького чиновника, живущего на свое жалованье с женой тремя (тогда) детьми, и вдруг столь великая царская милость, и от царя, перед которым все трепетало!

Маленький мальчик, присутствуя часто при рассказах отца о государе, проникся сам благоговейным чувством и высказал его в своей детской затее, нашел путь к сердцу царя, и Николай Павлович это понял. И как было не понять этому человеку с бесконечно добрым сердцем, к сожалению, принужденному иногда прибегать к суровым мерам!

Весь этот рассказ сохранился у меня в памяти со слов моей матери, которая нам его передавала много раз, когда была в хорошем настроении духа, и для нас был истинный праздник слушать этот рассказ. И тогда мы, все дети, слушая ее, полюбили всеми нашими маленькими сердцами дорогого нам царя, и до сих пор память о нем мила и священна.

В сороковых годах, когда настало время везти брата в Петербург, мать собралась с братом в далекий и в то время тяжелый путь, так как железной дороги не было, и всю дорогу приходилось делать в дилижансе.

Но дорога прошла благополучно, и после двух-трех дней отдыха мать с братом явилась в Пажеский корпус, куда он по повелению государя и был принят.

Распрощавшись с дорогим материнскому сердцу первенцем, с улыбкой на лице и горем в сердце, двинулась матушка в обратный путь. Надежда на будущее брата мирила ее с настоящим и успокоила, несмотря на пугавший ее климат Петербурга.

До тринадцати лет брат был в Пажеском корпусе, учился хорошо и был примерного поведения, и в числе других хороших учеников был записан на красной доске золотыми буквами и по праздникам имел счастье с великими князьями играть во дворце.

Климат Петербурга брат переносил тяжело и в конце заболел воспалением легких. Болезнь затянулась, брат перестал матери писать, и она, будучи в большой тревоге, не получая от него вестей, решила ехать в Петербург. Застала она брата в лазарете, в постели. При нем дежурили две сиделки: одна ему читала, другая приготовляла лекарство. Брат переменился, похудел, и встреча была очень тяжела. Необходимо было брата увезти в другой, более теплый климат, и мать решила подать просьбу государю о разрешении увезти на время брата в Варшаву до окончательного излечения. Но Богу было угодно иначе. После очень тяжелого переезда, держа брата почти всю дорогу на руках, мать добралась до Варшавы, где, несколько недель спустя, брат скончался от скоротечной чахотки.

Когда государю доложили о понесенной нами безвременной потери брата, государь, сочувствуя постигшему нас горю, приказал принять на казенный счет следующего за Эрастом ребенка: если мальчик – в пажеский корпус, а если девочка – в один из институтов. Следующая за братом Эрастом была сестра Зинаида. Мать выбрала институт Пулавский, расположенный недалеко от Варшавы, куда поступила сестра моя Зинаида, а затем и сестра Евгения, где обе и окончили образование, пользуясь милостивым вниманием покойного принца Ольденбургского, которому, по его же желанию, был послан директрисой института, г[оспожою] Гротен, портрет сестер в итальянских костюмах.

Обе мои сестры здравствуют и поныне.