А. Х. Бенкендорф – Пушкину

28 апреля 1830 г. Петербург

<..> Что же касается до Вашего личного положения по отношению к правительству, то я могу только повторить то, что я говорил Вам уже столько раз: я нахожу, что оно вполне согласуется с Вашими интересами; в нем не может быть ничего ни фальшивого, ни сомнительного, если, конечно, Вы сами не захотите сделать его таковым. Его величество император с истинно отеческим благоволением к Вам соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, – не как шефу жандармов, но как человеку, которому он изволит оказывать доверие, – наблюдать за Вами и руководить Вас советами. Никогда никакая полиция не получала приказания следить за Вами. Советы, которые я время от времени давал Вам как друг, могли быть Вам только полезны, и я надеюсь, что Вы убедитесь в этом со временем еще больше. Какие же теневые стороны можно найти в Вашем положении в этом отношении? Уполномочиваю Вас, м[илостивый] г[осударь], показывать это письмо всем, кому Вы сочтете нужным показать его. Что же касается Вашей трагедии «Годунов», то его величество разрешает Вам напечатать ее под личною Вашею ответственностью. <..>

Пушкин – Е. М. Хитрово

[19–24 мая 1830 г. Москва]

<..> С Вашей стороны очень любезно, что Вы принимаете участие в моем положении по отношению к хозяину1. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Я, по крайней мере, не вижу ни одного, которое могло бы мне подойти. У меня отвращение к делам и к «бумагам» («les boumagui»), как говорит граф Ланжерон. Быть камер-юнкером в моем возрасте уже поздно. Да и что бы я стал делать при дворе? <..>

Пушкин – П. А. Вяземскому

5 ноября [1830 г. Болдино]

Каков государь! Молодец! того и гляди что наших каторжников простит – дай Бог ему здоровье!2

Пушкин – А. Х. Бенкендорфу

[18 января 1831 г. Москва]

Милостивый Государь

Александр Христофорович

С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писаный в минувшее царствование, «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание.

Позвольте мне благодарить усердно и Ваше Высокопревосходительство как голос Высочайшего благоволения и как человека, принимавшего всегда во мне столь снисходительное участие. <..>

Пушкин – Е. М. Хитрово

[Начало февраля 1831 г. Москва]

<..> Последний манифест императора удивительно прекрасен3. По-видимому, Европа останется только зрительницей наших действий. Великий принцип возникает из недр революций 1830 года: принцип невмешательства, который заместит принцип легитимизма, поруганный от одного конца Европы до другого; не такова была система Канинга4. Итак, г[осподи]н Мортемар в Петербурге, а в Вашем обществе еще один любезный и исторический человек; как мне досадно, что я еще не там, и как я пресыщен Москвой и ее татарским ничтожеством. Вы говорите мне об успехе «Бориса Годунова»; по правде, я не могу этому верить. Успех совершенно не входил в мои расчеты, когда я писал его. Это было в 1825 году – и понадобилась смерть Александра, неожиданное благоволение ко мне нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, чтобы моя трагедия могла выйти в свет. <..>

Пушкин – П. А. Осиповой

[29 июня 1831 г. Царское Село]

<..> Времена чрезвычайно печальные. Эпидемия сильно опустошает Петербург. Народ возмущался несколько раз. Распространились нелепые слухи: утверждали, будто доктора отравляют жителей. Чернь в ярости умертвила двух из них. Государь явился среди бунтовщиков. Мне пишут: «Государь говорил с народом – чернь слушала на коленях – тишина – один царский голос, как звон святой, раздавался на площади». За мужественною храбростью и уменьем говорить у него дело не станет; на этот раз мятеж был усмирен; но после того беспорядки возобновились. <..>

Пушкин – П. В. Нащокину

[21 июля 1831 г. Царское Село]

<..> Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем. Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди, попаду во временщики[188], и Зубков с Павловым явятся ко мне с распростертыми объятиями[189]. <..>

Пушкин – П. А. Плетнёву

/22 июля 1831 г. Царское Село]

<..> Царь взял меня в службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: Puisqu'il est marie et qu'il n'est pas riche, il faut faire aller sa marmite[190]. Ей-богу, он очень co мною мил. <..>

Пушкин – П. А. Вяземскому

[31 августа 1831 г. Царское Село]

Твое замечание о Мизинце Булгарина не пропадет; обещаюсь тебя насмешить; но нам покамест не до смеха: ты, верно, слышал о возмущениях новгородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородском] поселен[ии] со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, износильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников бунтовщики выбрали себе других – из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русской еще не прекращен. <..>

Пушкин – А. Х. Бенкендорфу

[Вторая половина октября 1831 г. Петербург]

Милостивый государь

Александр Христофорович,

Осмеливаюсь беспокоить Ваше Высокопревосходительство покорнейшею просьбою о дозволении издать особою книгою стихотворения мои, напечатанные уже в течение трех последних лет.

В 1829 году Ваше Высокопревосходительство изволили мне сообщить, что Государю Императору угодно было впредь положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению Его Императорского Величества. Но позвольте мне надеяться, что Ваше высокопревосходительство, по всегдашней ко мне благосклонности, удостоите меня предварительного разрешения.

С глубочайшим почтением, благодарностию и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь,

Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга

Александр Пушкин

Помета карандашом, рукою А. Н. Мордвинова: Что ему писано – насчет трагедии, а насчет прочих, хотя госуд[арь] и уверен, но прошу присылать ко мне.

А. Х. Бенкендорф – Пушкину

7 февраля