чтобы он выхлопотал для меня разрешение прибыть в лагерь. Я приехал туда в самый день перехода через Саганлу. Раз я уже был там, я счел неудобным избегать принять участие в делах, которые должны были там произойти – и таким образом я находился в походе полусолдатом, полупутешественником. Чувствую, насколько мое положение было фальшиво, а поведение – опрометчиво, но, по крайней мере, все это было только опрометчивостью. Мысль, что поступок мой можно объяснить каким-либо другим побуждением, была бы для меня невыносима.

Я бы предпочел подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому обязан всем, кому готов принести в жертву самое свое существование, – и это не фраза. <..>

Пушкин – А. Х. Бенкендорфу

7 января 1830 г. [Петербург]

Генерал! Явившись к Вашему превосходительству и не имев счастья застать Вас, беру на себя смелость обратиться к вам с просьбою, которую Вы разрешили Вам изложить. Пока я еще и не женат и не зачислен на службу, я бы желал совершить путешествие – либо во Францию, либо в Италию. В случае же, если бы это не было мне разрешено, я бы просил милостивого дозволения посетить Китай вместе с посольством, которое туда вскоре отправляется. Осмелюсь ли еще Вас обеспокоить? В мое отсутствие г[осподин] Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Так как я не имею состояния, то мне было бы стеснительно лишаться суммы тысяч в 15 рублей, которые может мне принести моя трагедия, и мне было бы грустно отказаться от обнародования сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее доволен. <..>.

А. Х. Бенкендорф – Пушкину

17 марта 1830 г. Петербург.

<..> К крайнему моему удивлению услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей Вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины, Вас побудившие к сему поступку, будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себе в обязанность Вас предупредить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вами быть приписаны собственному Вашему поведению. <..>

Пушкин – Бенкендорфу

21 марта 1830 г. Москва.

Милостивый государь

Александр Христофорович!

В 1826 году получил я от Государя Императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего Высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел я несчастие заслужить неудовольствие начальства.

В Москву [я] намеревался приехать еще в начале зимы, и, встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего Высокопревосходительства, что намерен я делать, имел я счастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: vous etes toujours sur les grands chemins[187].

Надеюсь, что поведение мое не подало Правительству повода быть мною недовольным. <..>

Пушкин – А. Х. Бенкендорфу

6 апреля 1830 г. Москва

Генерал!

С крайним смущением обращаюсь я к Власти в обстоятельствах чисто личных, но положение мое и участие, которое Вам угодно было выказывать ко мне до настоящего времени, обязывают меня к этому. – Мне предстоит женитьба на м[адемуазе]ль Гончаровой, которую Вы, вероятно, видели в Москве: я получил ее согласие и согласие ее матери; два возражения были мне при этом сделаны: мое имущественное состояние и положение мое по отношению к правительству. Что касается состояния, то я мог ответить, что оно достаточно, благодаря Его Величеству, который дал мне способы жить честно своим трудом. Что же касается моего положения, то я не мог скрыть, что оно фальшиво и сомнительно. Я исключен из службы в 1824 году, – и это пятно остается на мне. Выйдя из лицея в 1817 году с чином 10 класса, я так и не получил двух чинов, которые следовали мне по праву: начальники мои не представляли меня, а я сам не позаботился о том, чтобы им о сем напомнить. Ныне, несмотря на все мое доброе желание, мне было бы тягостно вновь поступить на службу. Место совершенно подчиненное, каковое позволяет мне занять мой чин, не может быть для меня подходящим. Оно отвлекло бы меня от моих литературных занятий, которые дают мне средства к жизни, и доставило бы мне лишь бесцельные и бесполезные хлопоты. Итак, мне не должно об этом новее и думать. Г[оспо]жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастие быть на дурном счету у Императора. Мое счастие зависит от одного благосклонного слова того, к кому привязанность и благодарность моя теперь чистосердечны и безграничны.

Еще об одной милости.

В 1826 году я привез в Москву свою трагедию «Годунов», написанную во время моей ссылки. Она была послана Вам в том виде, в каком Вы ее видели, лишь для моего оправдания. Император, удостоив ее прочтения, сделал мне несколько замечаний о местах, чересчур свободных, и я должен сознаться, что Его Величество был как нельзя более прав. Внимание его обратили на себя также еще два-три места, так как в них можно было усмотреть намеки на обстоятельства, в то время еще слишком недавние. Перечитывая их теперь, я сомневаюсь, чтобы их можно было истолковать в этом смысле. Все смуты похожи одна на другую, и драматический писатель не может нести ответственность за слова, какие он влагает в уста личностей исторических. Он должен заставить их говорить в соответствии с известным их характером. Следовательно, надлежит обращать внимание только на дух, в каком задумано все сочинение, на то впечатление, какое оно должно произвести. Моя трагедия есть произведение добросовестное, и я не могу, по совести, исключить из нее то, что мне представляется существенным. Умоляю Его Величество простить мне ту свободу, с какою я осмеливаюсь ему противоречить: я хорошо сознаю, что эти возражения поэта могут показаться смешными; но до настоящего времени я постоянно отказывался от всех предложений книгопродавцев; я считал за счастье молчаливо приносить эту жертву воле Его Величества. В настоящее же время обстоятельства заставляют меня спешить, и я умоляю Его Величество развязать мне руки и дозволить напечатать мою трагедию в том виде, как я считаю нужным.

Еще раз – мне страшно совестно, что я так долго занимал Вас собою. Но Ваша снисходительность меня избаловала, и хотя я не сделал ничего, чтобы заслужить благодеяния Императора, однако