Бывало, еще совершенно темно, а я уже сижу в своей засадке и с нетерпением жду рассвета. Далеко впереди изредка раздается глухой отрывистый голос козла-самца — гурана, как его называют в Сибири, а на ближайшем болоте не умолкая гукает выпь. Все еще спит, кругом полная тишина. Но лишь только станет заниматься заря и мало-помалу начнут просыпаться лесные и болотные птицы, каждая по-своему приветствуя наступление дня, как показывается первая коза или чаще целое стадо. Шагом или тихой рысью идет оно, беспрестанно останавливаясь, прислушиваясь или пощипывая траву.

Вот уже приблизились шагов на двести… «Далеко», — думаю я и подпускаю еще ближе. Наконец раздается выстрел и громким эхом с различными перекатами гремит в тишине раннего утра.

Испуганное такой неожиданностью, не зная притом, откуда опасность, все стадо делает несколько прыжков, толпится в кучу и стоит неподвижно, так что можно иногда зарядить и выстрелить в другой раз.

Только после вторичного выстрела или разузнав наконец врага, козы пускаются скакать что есть духу и вскоре исчезают из глаз охотника. Но это не большая беда. Через полчаса, а иногда и того менее показывается другое стадо, потом третье, четвертое, десятое, и с каждым из них повторяется та же самая история.

Часам к девяти или десяти утра ход оканчивается. Тогда встаешь и отправляешься собирать свои трофеи — убитых коз. Их оказывается всегда меньше, чем ожидаешь, потому что сгоряча не рассмотришь хорошо, убил или нет. Кроме того, раненые часто уходят далеко. Наконец, несмотря на такую, по-видимому, легкую стрельбу, промахов всегда бывает множество, вероятно от излишнего волнения. По крайней мере, у меня всегда тряслись руки и сильно билось сердце, когда я еще издали замечал коз, которые должны были проходить мимо засадки.

С половины апреля картина весенней жизни сильно изменилась.

По выжженным и мокрым местам начала показываться первая зелень, разливов почти совсем уже не стало, но в то же время с окончанием валового полета водяных и голенастых птиц опустели болотистые равнины, на которых теперь не осталось и двадцатой доли прежнего обилия.

Многие птицы приступили уже к постройке гнезд; они были заняты очень важным делом и, удалившись на избранные места, старались вести уединенную жизнь.

Белые аисты и орланы вместе с коршунами, ястребами и соколами — словом, со всей разбойничьей братией — разместились по лесистым увалам, где вдали от всяких треволнений спокойно предались семейной жизни.

Гнезда белохвостых орланов устроены обыкновенно на высоких столетних дубах, всего чаще на их вершинах, иногда же и посредине дерева, в развилине толстого сука. Обыкновенно гнездо у них метра полтора в поперечнике и делается из довольно толстых сухих сучьев. Их иногда натаскивается целый воз. Внутреннее пространство, шириною более полуметра, выстилается сухой травой, служащей подстилкой сперва для яиц, потом для молодых.

Высиживание начинается обыкновенно к концу апреля, реже в его середине. Молодые выходят из яиц в середине мая и совершенно оперяются по истечении месяцев двух, к середине июля.

Постоянная борьба между холодом и теплом, длившаяся в течение всего апреля и начала мая, заявлявшая о себе то метелями, то ночными морозами, не стихла даже к середине этого лучшего и так много воспетого весеннего месяца. Только 16–17 мая наступило совершенное тепло, и погода сделалась в полном смысле майской.

Одной недели такой погоды было достаточно, чтобы пробудить к жизни всякую растительность и вызвать ее из полудремлющего состояния, в котором она находилась до сих пор. Деревья начали быстро распускаться, яблоня и черемуха вскоре покрылись душистыми цветами, а трава, особенно по мокрым местам, поднялась на полметра в вышину. И все это появилось вдруг, как будто май по праву принес с собою настоящую весну. Даже вечно бушующее озеро Ханка в тихие вечера иногда совершенно успокаивалось и делалось гладким как зеркало.

Водные обитатели также почуяли наступление полной весны, и лишь только озеро очистилось от льда, по Сунгачи начался сильный ход белой рыбы, осетров и калуг. Эти породы живут в озере круглый год, но, сверх того, каждую весну они приходят сюда в огромном количестве с Амура и Уссури для метания икры.

Невольно удивляешься: какой инстинкт побуждает эту рыбу подниматься сначала по Амуру, а потом вверх по Уссури и, отыскав устье Сунгачи, которое среди других рукавов трудно заметить даже человеку, приходить к озеру Ханка в то время, когда его поверхность только что очистится от льда? Какой голос внушает ей, что за 2 тысячи километров от устья великого Амура есть место, удобное для метания и развития икры?

Между тем пролет и прилет птиц продолжались, хотя и не особенно сильно, всю первую половину мая. 15 мая появилась красивая китайская иволга, которая прилетела сюда из далеких стран юга, из пальмовых лесов Индокитая, и своим громким мелодическим свистом возвестила об окончании весеннего пролета и о начале летней трудовой жизни всех пернатых гостей ханкайского бассейна.

Глава восьмая

Последним, заключительным актом моего пребывания в Уссурийском крае была экспедиция, совершенная летом 1869 года в западной и южной частях ханкайского бассейна, для отыскания там новых путей сообщения, водных и сухопутных. Три месяца странствовал я по лесам, горам и долинам или в лодке по воде и никогда не забуду это время, проведенное среди дикой, нетронутой природы, дышавшей всей прелестью сначала весенней, потом летней жизни. По целым неделям сряду я не знал иного крова, кроме широкого полога неба, иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов, иных звуков, кроме пения птиц, оживлявших луга, болота и леса.

Это была чудная, обаятельная жизнь, полная свободы и наслаждений! Часто, очень часто теперь я вспоминаю ее и утвердительно могу сказать, что человеку, раз нюхнувшему этой дикой свободы, нет возможности позабыть о ней даже при самых лучших условиях дальнейшей жизни.

Но оставим увлечения и начнем по порядку.

Я обождал наступления совершенно теплой погоды, а вместе с ней и подножного корма для вьючных лошадей и 8 мая по берегу озера Ханка направился в западную сторону его, в бассейн реки Сиянхэ.

После однообразных сунгачинских болот отрадно было увидать лесистые горы и сухие долины, одетые в самый пышный майский наряд. Здесь благодаря более защищенному положению растительность развивается скорее, чем на восточной стороне озера Ханка.

Уже не редкими, как бы боязливо выглядывающими экземплярами, а целыми полосами цветущих ландышей, желтых лилий, касатика, первоцвета и других весенних цветов красовалась живописная долина Сиянхэ, достигающая в средних частях реки от трех до четырех километров ширины,