Другой замечательной птицей, довольно часто попадавшейся мне на Лэфу, была китайская иволга, которая гораздо больше и красивее обыкновенной европейской. Ее любимое местопребывание — высокие рощи на островах и по берегам рек. Свое гнездо иволга устраивает так же хитро, как и европейская, — в развилине двух тонких, далеко выдающихся ветвей. В высиживании яиц и воспитании молодых принимают участие оба супруга.

В рощах и густых зарослях кустарников, окаймлявших берега Лэфу, гнездились и другие виды птиц: скворцы, шрикуны, дятлы, мухоловки, реже белохвостые орланы, белые аисты и голубые сороки. Эта сорока обыкновенно устраивает свое гнездо невысоко над землей и делает его из прутьев, но без покрышки сверху, как у обыкновенной сороки.

Однако на Лэфу, где мне удалось найти только одно гнездо голубой сороки, оно было устроено совершенно иначе: внутри пустого, расколотого с одной стороны дуба, дупло которого имело только 20 сантиметров в поперечнике, так что высиживающая сорока принуждена была сидеть на нем, поднявши вертикально свой длинный хвост. В гнезде лежало восемь почти совершенно уже насиженных яиц на подстилке, сделанной из горсти изюбриной шерсти. Мне случалось несколько раз находить ее, и в весьма изрядном количестве, также в гнездах скворцов, шрикунов и даже голубых синиц.

Долго я недоумевал, откуда все эти птицы могут набрать столько шерсти, которую изюбрь, да и всякое другое животное, теряет исподволь, притом где попало, так что собрать ее в достаточном количестве нет никакой возможности. Однако один из здешних старых охотников разрешил мое недоумение и объяснил, что однажды весной он сам видел, как несколько сорок сидели на спине пасшейся самки изюбря и рвали из нее шерсть клочьями. Не зная, каким образом избавиться от таких неожиданных услуг, изюбрь брыкался, мотал головой.

Кроме птиц, на Лэфу летом много держится различных зверей, которые приходят сюда главным образом для вывода молодых.

Плывя на лодке, беспрестанно видишь на грязи или на песке у берега то небольшой аккуратный след козули, то схожий с ним, только несравненно больший след изюбря, то неуклюжую ступню медведя, который иногда целой тушей скатывался с крутого берега в воду, то, наконец, круглый, явственно отпечатавшийся след тигра. Кроме того, здесь встречаются кабаны, лисицы, волки, а в самой реке очень часто выдры.

Все эти звери держатся и по береговым зарослям, и по самой долине, там, где места посуше и где вместе с травой растет хотя и невысокий, но густой кустарник — шиповник, тальник, таволга или мелкий дубняк.

Закончив промер Лэфу, я отправился вновь с вьючными лошадьми для изучения бассейна реки Mo, где провел также около месяца. Это было мое последнее странствование в Уссурийском крае.

С наступлением летней жары вьючные хождения сделались далеко не так заманчивы, как весной. Высокая, страшно густая трава в рост человека сильно затрудняет путь, особенно там, где приходится идти напрямик. Притом мириады насекомых, не прекращающих свои нападения круглые сутки, делают решительно невозможным переходы в продолжение большей части дня, а заставляют выбирать для них раннее утро или поздний вечер.

Обыкновенно, лишь только высохнет утренняя роса, часов с девяти утра появляются оводы; число их вскоре возрастает до того, что, без всякого преувеличения, они летают, словно самый сильный рой пчел, вокруг человека, собаки и особенно лошадей. Оводы быстро разъедают в кровь преимущественно задние части тела животных, так что бедные животные, мучимые целыми тысячами этих кровопийц, брыкаются, мотают головой, машут хвостом, даже бросаются на землю и все-таки не имеют возможности освободиться от своих мучителей. Ко всему этому присоединяется все усиливающаяся жара. Поневоле приходится останавливаться где-нибудь в тени и, развьючив животных, разложить вокруг них дымокуры, которые только и спасают бедняг. Они даже перестают думать о еде, стоят целый день в дыму и только с наступлением сумерек, когда наконец угомонятся оводы, отправляются на пастбище.

Но не подумайте, чтобы мучения от насекомых кончились. Нет! Только происходит смена, и часов с шести или семи вечера, как только стихнет дневной ветер, появляются целые тучи мошек и комаров, которые кусают нестерпимо часов до восьми или девяти следующего дня, то есть аккуратно до новой смены оводами. Не только спать ночью, но и выкупаться днем невозможно, потому что в антрактах надевания или снимания рубашки целый десяток оводов успеет укусить за голое тело.

…Минул июль, а вместе с ним кончились и мои золотые дни. Я переплыл на пароходе озеро Ханка и 7 августа вновь очутился на истоке Сунгачи. Оттуда утром следующего дня я должен был ехать на Уссури, Амур и дальше через Иркутск в Россию.

С грустным настроением духа бродил я по берегу Ханки, зная, что завтра мне придется покинуть эти местности и, быть может, уже никогда не увидать их больше. Каждый куст, каждое дерево напоминали мне какой-нибудь случай из весенней охоты, и еще дороже становились воспоминания при мысли о скорой разлуке с любимыми местами.

Под такими впечатлениями я провел остаток дня, а на закате солнца отправился вдоль по берегу Ханки знакомой тропинкой, по которой ходил не одну сотню раз.

Вот передо мною раскинулись болотистые равнины, и потянулся узкой лентой тальник, растущий на берегу Ханки; вот налево виднеется извилистая Сунгачи, а там далеко, за болотами, синеют горы, идущие по реке Даубихэ…

Пройдя немного, я остановился и начал пристально смотреть на расстилавшуюся передо мной картину, стараясь как можно сильнее запечатлеть ее в своем воображении. Мысли и образы прошлого стали быстро проноситься в голове… Два года страннической жизни мелькнули, как сон, полный чудных видений… Прощай, Ханка! Прощай, весь Уссурийский край! Быть может, мне не увидать уже более твоих бесконечных лесов, величественных вод и твоей богатой девственной природы, но с твоим именем для меня всегда будут соединены отрадные воспоминания о счастливых днях свободной, страннической жизни…

Глава девятая

Рассказ о млекопитающих Уссурийского края я начну с самого замечательного животного здешних мест — тигра. Он водится по всему Уссурийскому краю и далеко заходит в область Амура.

По силе и величине уссурийский тигр не уступает тигру бенгальскому. Я видел однажды шкуру самца, которая имела с хвостом 3,5 метра длины; из этой общей цифры на долю туловища приходилось 2,5 метра и 1 метр — на хвост. Конечно, снятая и выделанная шкура была вытянута против своей нормальной величины, но, отбросив даже на это 30 сантиметров, мы имеем длину туловища более 2 метров.

Уссурийский тигр отличается от своих собратий, обитающих в тропиках,