это верно для человеческих детей[247], а также взрослых. Более того, страх особенно вероятен, когда два или более из этих условий присутствуют одновременно, например когда слышится громкий шум при нахождении в одиночестве в темноте.

Почему же индивиды регулярно реагируют на эти ситуации страхом? Хотя ни одна из них не опасна сама по себе, каждая из них подразумевает повышенный риск опасности. Шум, новизна (странность), изоляция и, для многих видов, темнота — условия, статистически связанные с повышенным риском опасности. Шум может предвещать стихийное бедствие — пожар, наводнение или оползень. Для молодого животного хищник — нечто странное: он движется, часто нападает ночью и гораздо вероятнее сделает это, когда потенциальная жертва находится в одиночестве. Поскольку подобное поведение способствует как выживанию, так и успеху в размножении, теория гласит, что детеныши выживших видов, включая человека, генетически предрасположены развиваться так, чтобы реагировать на свойства шума, новизны и незнакомости, внезапного приближения и темноты, предпринимая действия избегания или убегая. По сути они ведут себя так, как если бы опасность действительно существовала. Схожим образом они реагируют на изоляцию поиском компании. Реакции страха, вызываемые такими естественно возникающими сигналами опасности, — часть базового поведенческого комплекса человека[248].

В этом свете тревога по поводу нежелательной разлуки с фигурой привязанности напоминает тревогу, которую испытывает командующий экспедиционным корпусом, когда связь с его базой прервана или под угрозой.

Это приводит нас к выводу, что тревога по поводу нежелательной разлуки может быть нормальной и здоровой реакцией. Недоумение же вызывает то, почему у одних она настолько интенсивна, а у других — так слаба. Это подводит нас к вопросам этиологии и психопатологии.

В XX веке бушевали споры о роли детских переживаний в возникновении психических расстройств. Не только традиционно мыслящие психиатры скептически относились к их значимости, но и у психоаналитиков были весьма противоречивые мнения на этот счет. Долгое время большинство аналитиков, считавших реальный жизненный опыт важным, сосредоточивались на первых двух-трех годах жизни и определенных техниках ухода за младенцем — способах кормления или приучения к туалету, — а также на том, был ли ребенок свидетелем полового акта родителей. Внимание к семейному взаимодействию и к тому, как именно родитель обращается с конкретным ребенком, не поощрялось. Некоторые даже утверждали, что систематическое изучение опыта человека внутри его семьи лежит за пределами сферы интересов психоаналитика.

Никто из тех, кто занимается детской психиатрией (лучше было бы назвать ее семейной), не может разделять подобную точку зрения. В подавляющем большинстве случаев имеются не только свидетельства нарушенных семейных отношений, но и эмоциональные проблемы самих родителей, проистекающие из их несчастливого детства, которые до сих пор во многом влияют на них. Таким образом, проблема всегда виделась мне не в том, изучать ли семейное окружение пациента, а в том, чтобы решить, какие особенности, вероятно, будут релевантны, какие методы исследования применимы на практике и какой тип теории лучше всего соответствует данным. Поскольку многие другие приняли ту же точку зрения, к настоящему моменту специалисты многих дисциплин провели множество достаточно надежных исследований. Именно на их результатах, интерпретированных в терминах теории привязанности, я и основываю обобщения и взгляды, которые изложены далее.

Ключевой пункт моего тезиса заключается в том, что существует сильная причинно-следственная связь между опытом общения индивида с родителями и его способностью формировать аффективные связи и что определенные распространенные вариации этой способности, проявляющиеся в супружеских проблемах и трудностях с детьми, а также в невротических симптомах и расстройствах личности, могут быть приписаны определенным распространенным вариациям того, как родители исполняют свои роли. Большинство доказательств, на которых основан этот тезис, рассматривается во втором томе «Привязанности, сепарации и утраты» (Separation: anxiety and anger; глава 15 и далее). Основная переменная, на которую я обращаю внимание, — степень, в которой родители ребенка: а) обеспечивают ему надежную базу и б) поощряют его исследовать мир, отталкиваясь от нее. В этих ролях поведение родителей варьируется по нескольким параметрам, из которых, пожалуй, наиболее важна (поскольку пронизывает все отношения) степень, в которой родители признают и уважают желание ребенка иметь надежную базу и его потребность в ней и соответственно выстраивают свое поведение. Это влечет за собой, во-первых, интуитивное и сочувственное понимание поведения привязанности ребенка и готовность пойти ему навстречу и тем самым прекратить его; во-вторых, признание того, что один из самых распространенных источников гнева ребенка — фрустрация его желания любви и заботы, и что его тревога обычно отражает неуверенность в том, будут ли родители по-прежнему доступны. Уважительному восприятию родителем стремления ребенка к привязанности комплементарно по важности уважение к его желанию исследовать и постепенно расширять свои отношения как со сверстниками, так и с другими взрослыми.

Исследования показывают, что во многих регионах Великобритании и США чуть более половины детей растет с родителями, которые обеспечивают такие условия. Как правило, они вырастают уверенными в себе и самостоятельными, доверяющими, готовыми к сотрудничеству и помощи другим. В психоаналитической литературе о таком человеке говорят, что у него сильное Эго; его также могут описывать как демонстрирующего «базовое доверие»[249], «зрелую зависимость»[250] или как «интроецировавшего хороший объект»[251]. В терминах теории привязанности он описывается как построивший репрезентативную модель себя как способного помочь себе самому и достойного помощи в случае возникновения проблем.

Однако многие дети (в некоторых популяциях треть или более) растут с родителями, которые не обеспечивают этих условий. Обратите внимание, что здесь фокус направлен на конкретные отношения, которые родитель строит с конкретным ребенком, поскольку взрослые не относятся ко всем своим детям одинаково и могут создать прекрасные условия для одного и очень неблагоприятные для другого.

Рассмотрим некоторые из наиболее распространенных девиантных паттернов поведения привязанности, которые демонстрируют подростки, а также взрослые, с примерами типичного детского опыта, с которым, вероятно, сталкивались и, возможно, все еще сталкиваются те, кто их проявляет.

Многие из тех, кого направляют к психиатрам, — тревожные, неуверенные в себе индивиды, которых обычно описывают как чрезмерно зависимых или незрелых. В стрессовых ситуациях они склонны к развитию невротических симптомов, депрессии или фобий. Исследования показывают, что они подвергались воздействию по крайней мере одного, а обычно более чем одного из определенных типичных паттернов патогенного воспитания, которые включают:

• постоянную неотзывчивость одного или обоих родителей на поведение ребенка, направленное на поиск заботы, и/или активное пренебрежение им и его отвержение;

• меняющуюся частоту и интенсивность родительского участия, включая периоды пребывания в больнице или учреждении;

• постоянные угрозы родителей перестать любить ребенка, используемые как инструмент контроля над ним;

• угрозы родителей бросить семью, используемые либо как метод дисциплинирования ребенка,