своем ребенке. Он, вероятно, станет использовать версию тех же методов дисциплины — возможно, грубых и насильственных, осуждающих или саркастичных, внушающих чувство вины, — которым он сам подвергался в детстве и которые привели к развитию у него тех проблем, которые он сейчас так неуместно пытается предотвратить или вылечить у своего ребенка. Муж может воспринимать жену и обращаться с ней так же. А жена и мать — принять этот паттерн в своем восприятии и обращении с мужем или ребенком. Сталкиваясь с неприятным и саморазрушительным поведением такого рода, полезно помнить, что каждый из нас склонен поступать с другими так, как поступали с ним. Запугивающий взрослый — это запуганный ребенок, который стал большим.

Когда человек перенимает либо по отношению к себе, либо по отношению к другим те же установки и формы поведения, которые его родитель применял и, возможно, до сих пор применяет к нему, можно сказать, что он отождествляется с этим родителем. Процессы, посредством которых приобретаются такие установки и формы поведения, предположительно относятся к процессам обучения через наблюдение и, таким образом, не отличаются от тех, посредством которых приобретаются другие сложные формы поведения, включая полезные навыки.

Из множества других паттернов нарушенного семейного функционирования и развития личности, которые можно понять в терминах патологического развития поведения привязанности, хорошо известен эмоционально отстраненный индивид, неспособный поддерживать стабильную аффективную связь с кем-либо. Люди с этим нарушением могут получить ярлык психопатических и/или истерических личностей. Они часто склонны к правонарушениям и саморазрушительному поведению. Типичная история — длительная депривация материнской заботы в самые ранние годы жизни, обычно в сочетании с последующим отвержением и/или угрозами отвержения со стороны биологических или приемных родителей[258].

Чтобы объяснить, почему индивиды продолжают проявлять описанные характеристики спустя долгое время после того, как выросли, необходимо постулировать: какие бы репрезентативные модели (working models) фигур привязанности и себя («Я») индивид ни построил в детстве и подростковом возрасте, они склонны сохраняться относительно неизменными во взрослой жизни. В результате он ассимилирует любого нового человека, с которым он может сформировать связь, например супруга, ребенка, работодателя или терапевта, в существующую модель (либо того или иного родителя, либо себя), и часто продолжает делать это, несмотря на повторяющиеся свидетельства того, что модель неподходящая. Точно так же он ожидает, что они будут воспринимать его и обращаться с ним способами, которые соответствуют его модели себя, и продолжает придерживаться таких ожиданий, несмотря на свидетельства об обратном. Такие предвзятые восприятия и ожидания ведут к различным ложным убеждениям о других людях, ложным ожиданиям относительно того, как они будут себя вести, и неуместным действиям, призванным упредить их ожидаемое поведение. Возьмем простой пример: мужчина, которому в детстве часто угрожали, что его бросят, может легко приписать такие намерения своей жене. Тогда он будет неверно истолковывать то, что она говорит или делает, в свете такого намерения, а затем предпримет любые действия, которые, как он считает, лучше всего соответствуют ситуации, которая, по его мнению, существует. За этим неизбежно последуют недопонимание и конфликт. Во всем этом он не осознаёт как то, что находится под влиянием своего прошлого опыта, так и то, что его нынешние убеждения и ожидания ошибочны.

В традиционной теории описанные процессы часто рассматриваются в терминах «интернализации проблемы», а ошибочные атрибуции и восприятия приписываются проекции, интроекции или фантазии. Итоговые утверждения часто двусмысленны, вдобавок такие ошибочные атрибуции и восприятия напрямую происходят из предшествующего реального жизненного опыта; но об этом упоминается в лучшем случае расплывчато. Если мы применим термины когнитивной психологии, думаю, формулировки станут точнее, и гипотезы относительно причинной роли различных видов детского опыта — через сохранение репрезентативных моделей фигур привязанности и себя на бессознательном уровне — могут быть описаны в проверяемой форме.

Следует отметить, что неуместные, но устойчивые репрезентативные модели часто сосуществуют с более адекватными. Например, муж может колебаться между верой в то, что жена ему верна, и подозрением, что она планирует его бросить. Клинический опыт показывает: чем сильнее эмоции, возникающие в отношениях, тем выше вероятность того, что более ранние и менее осознанные модели станут доминирующими. Объяснение такого психического функционирования, которое традиционно обсуждается в терминах защитных процессов, представляет собой вызов для когнитивных психологов, но они уже занимаются этой проблемой[259], [260].

Некоторые принципы психотерапии

Таковы элементы психопатологии, построенной на теории привязанности. Какое же руководство к действию она дает для оценки проблем пациента и помощи ему?

Во-первых, мы должны решить, применима ли к предъявляемой проблеме теория привязанности. Этот вопрос все еще требует тщательного исследования. Если ответ положительный, мы рассматриваем, какую форму обычно принимает поведение привязанности пациента, учитывая как то, что он рассказывает о себе и отношениях, которые строит, так и то, как он относится к нам как к потенциальным помощникам. Мы также исследуем значимые жизненные события, в частности отъезды, серьезные болезни или смерти, а также прибавления в семье, и степень, в которой предъявляемые симптомы могут быть поняты как недавние или запоздалые реакции на них. В ходе этих исследований у нас может появиться определенное представление о паттернах взаимодействия, которые имеют место в его окружении — родительской семье, или новой, которую он помог создать, или (возможно, особенно в случае женщин) и та, и другая. Любой материал из истории жизни, проливающий свет на то, как могли возникнуть текущие паттерны, обостряет наше восприятие.

Главная трудность в этом процессе оценки заключается в том, что в предоставленной информации могут быть опущены или сфальсифицированы жизненно важные факты. Не только родственники — родители или супруги — склонны умалчивать, скрывать или лгать, но и сам «обозначенный пациент» может поступать так же. Это, конечно, не случайно. Во-первых, очевидно, что многие родители, которые по той или иной причине пренебрегали ребенком или отвергали его, угрожали ему тем, что бросят, пытались покончить с собой, постоянно ссорились или цеплялись за ребенка из-за желания иметь опекающую фигуру, — будут крайне неохотно допускать, чтобы истинные факты стали известны. Они неизбежно ожидают критики и осуждения и поэтому искажают правду — иногда невольно, иногда намеренно. Дети таких родителей выросли, зная, что правду нельзя разглашать, и, возможно, наполовину веря также в то, что они сами виноваты во всех бедах, как, возможно, всегда настаивали их родители. Распространенный метод сохранения семейных проблем в тайне — приписывание симптомов какой-то другой причине: он боится мальчиков в школе (а не того, что мать может покончить с собой); она страдает от головных болей и расстройства желудка (а