этой радостью, и чувствовала, как что-то сжимает горло. Это была маленькая революция. Локальная. Но для этих людей — меняющая все. Чистая вода означала меньше смертей. Меньше боли. Больше сил для работы. Больше веры в завтрашний день.

Олаф подошел ко мне, вытирая потное лицо. В его глазах было неподдельное уважение.

— Работает, миледи. Как часы. Наука ваша… она сильнее любой магии.

— Это труд всех, Олаф, — я улыбнулась, глядя на ликующих людей. — Твой. Бертольда. Конрада. Греты. Каждого, кто таскал камни и песок. Вы построили это. Вы подарили себе чистую воду. — Я подняла голос, обращаясь ко всем: — Это ваша победа! Победа Ольденхолла! Запомните этот день! День, когда в нашей деревне появилась по-настоящему чистая вода!

Крики «Ура!» и «Слава барышне!» прокатились по деревне. Но самое главное было в глазах. В тех взглядах, что теперь смотрели на меня не с надеждой, а с преданностью. С благодарностью. С пониманием, что я не просто их барыня. Я та, кто принесла чудо в их жизнь.

Глава 22

Каждый день у резервуара собирались люди — не только за водой, но и просто посмотреть на это чудо, потрогать гладкий бамбук труб, восхититься хитроумностью фильтра. Но мой взгляд, привыкший искать слабые места, уже отмечал проблемы. Бамбуковые стыки подтекали, несмотря на смолу Олафа. Деревянные желоба в жару рассыхались. Система работала, но была хрупкой, временной.

Я стояла у колоды, наблюдая, как Олаф и его помощник, молодой парень по имени Энно, копошатся у очередного прохудившегося стыка, лицо плотника было озабоченным.

— Опять, миледи, — вздохнул Олаф, вытирая пот смолистой рукой. — Смола трескается на солнце. Бамбук — не железо. А эти желоба… доски ведет. Герметичность — недолгая.

— Значит, нужен другой материал, Олаф, — сказала я, присев рядом. — Прочный. Не боящийся воды и легкий в обработке. Как думаешь, из чего делают кувшины? Горшки?

Олаф поднял брови, потом широко улыбнулся, поняв мысль.

— Глина! Конечно! Глиняные трубы! Но… миледи, они же толстые, тяжелые! И как их соединять?

— Точно так же, как горшки, — ответила я. — Только длиннее и уже. А стыки… замазывать тем же раствором, что и горшки. Глиной с песком или известью. Прочно и герметично. — Я нарисовала палкой на земле: длинная трубка с раструбом на одном конце. — Видишь? Один конец шире. В него вставляется узкий конец следующей трубы. И замазывается. Как пазл. Надежно.

Энно заглянул через плечо отца, его глаза загорелись.

— А гончар Йорг… он у нас мастер! У него сарай за деревней. Горшки, миски… даже игрушки детям лепит! Он сможет?

— Обязательно спросим, — кивнула я. — Идем, Олаф? Энно? Посмотрим, на что способны руки мастера.

В сарае гончара Йорга пахло сырой глиной, дымом и творчеством. Сам Йорг, сухощавый мужчина с руками, покрытыми вечной серой коркой засохшей глины, с недоумением оторвался от гончарного круга, где рождался кувшин.

— Миледи? Чем обязан? — спросил он робко, вытирая руки о фартук.

— Твоим мастерством, Йорг, — ответила я, оглядывая полки с готовой посудой — простой, но аккуратной. — Видишь ли, наша новая вода… она требует новых сосудов. Не ведер, а труб. Длинных. Чтобы текла чистая вода от резервуара к колоде без протечек. — Я показала ему свой набросок, который захватила из усадьбы. — Вот так. С раструбом. Длиной… ну, скажем, в локоть или два. Толщина стенок — как у доброго горшка, чтобы не трескались. Можешь такое вылепить? Обжечь покрепче?

Йорг взял табличку, вглядываясь. Его пальцы невольно повторили очертания трубы. Глаза из недоуменных стали заинтересованными, потом азартными.

— Форма… необычная. Но… — он поставил табличку, подошел к куску сырой глины, оторвал пласт. Ловкими движениями раскатал толстый жгут, начал формировать цилиндр, утолщая один конец. — Примерно так? Раструб — вот здесь? Замок получается…

— Именно! — воскликнула я, видя, как идея оживает в его руках. — И если сделать форму… деревянную, разъемную? Чтобы отливать несколько одинаковых? Быстрее будет.

— Форму? — Йорг задумался, потом кивнул. — Можно попробовать. Олаф поможет выстругать. — Он посмотрел на меня. — А… а зачем столько? Для всей системы?

— Для начала — для замены самых проблемных участков. Потом… может, и для всего водопровода. И не только для деревни, — добавила я, глядя на его загоревшиеся глаза. — Если получится хорошо… может, и соседям продавать? "Ольденхоллские трубы"?

Йорг замер. Потом медленно улыбнулся — впервые за время нашего разговора.

— Попробую, миледи. Сделаю пробные. Пять штук. Посмотрим, как в печи поведут себя. Обожгу по-особому, покрепче. — Он уже мял в руках новый ком глины, полностью погрузившись в задачу.

— Отлично! — Я чувствовала прилив энергии. Один мастер загорелся. Теперь нужен второй. — Олаф, Энно, оставайтесь, помогите Йоргу с идеей формы. А я… пойду к Фридриху. Тоже поговорим о новом изделии.

Глава 23

Кузница Фридриха стояла на отшибе, но гул молота и запах раскаленного металла были слышны издалека. Внутри царил полумрак, жарко пылал горн. Сам Фридрих, могучий, обожженный искрами мужик с седой щетиной, колдовал над раскаленной полосой железа. Рядом с ним, качая мехи, работал подросток лет четырнадцати — его внук Карл, весь в саже. Рука Фридриха была перевязана чистой тряпицей — моя мазь делала свое дело.

— Фридрих! — крикнула я, чтобы перекрыть грохот. — Минуту внимания!

Он оставил заготовку в горне, выпрямился, вытирая потный лоб. Увидев меня, кивнул, без лишней почтительности, но с заметным уважением.

— Миледи! Чем обязаны?

— Твоим умением, Фридрих, — подошла я ближе, показывая на груду ржавого лома в углу — остатки старых плугов, подков, обломков. — Видишь ли, Белла — наша единственная кляча — стареет. А пахать надо больше. Земля наша тяжелая. Старые плуги… — я пнула ногой кривое железо, — …они громоздкие, тупые, рвут землю, а не пашут. Тяжелые. Люди надрываются.

Фридрих хмыкнул.

— А что поделать? Такие плуги везде. Дерево гниет, железо гнется. Лучшего не придумали.

— А если придумать? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Карл у мехов замедлил ход, прислушиваясь. — Плуг… легче. Острее. Чтоб резал землю, как нож масло, а не рвал ее клыками. Чтоб меньше усилий требовал. От лошади и от пахаря. Что скажешь?

— Легче? — Фридрих усмехнулся. — Да он тогда и земли не возьмет!