выпустились. Двое отделались ушибами и несложными переломами.

— А третий? — я уже знала, что услышу, просто очень хотела услышать это от кого-то другого.

Он медленно опустил взгляд в документы:

— Девушка погибла.

— Как ее звали? — надавила я.

— Алина Ковалева.

Сердце мгновенно рухнуло вниз. Алина Ковалева на самом деле погибла. И все-таки я стояла прямо здесь, на этой кухне.

Воздуха вдруг стало вдвое меньше, как будто кто-то незаметно выкрутил регулятор кислорода в комнате. Я сделала шаг назад и не устояла. Нога словно провалилась сквозь пол. Перед глазами все дрогнуло, стало жарко, а потом резко холодно. Я не упала только потому, что Максим оказался рядом.

— Сядь, — он почти прошептал, подхватывая меня под локти и усаживая на стул. Кожа его ладоней была прохладной, но хватка ощущалась уверенной. Он смотрел на меня внимательно, как на человека, которому очень плохо. Видимо, размышлял, не потребуется ли мне скорая.

Страховщик засуетился, быстро убрал документы в папку.

— Я, пожалуй, не буду мешать, — произнес он деликатно. — Позже подъеду с бумагами. Автомобиль восстановлению не подлежит, к сожалению. Практически металлолом. Но главное, вы живы.

Он кивнул, коротко попрощался с Максимом и исчез за дверью, не дожидаясь ответа.

Я прижала ладони к лицу, сердце стучало глухо, этот странный приступ слабости все еще не отпустил.

— Я хочу туда поехать, — сказала я. Голос прозвучал сдавленно, как будто говорила не я, а кто-то другой. — На ее могилу. Хочу…

— Лена… — Максим сел рядом, взял меня за руку. — Тебе не нужно. Ты сама едва держишься. Что ты хочешь там найти?

Я покачала головой:

— Я не знаю. Но я должна.

Он какое-то время молчал, как будто прокручивал в голове все доводы, все способы переубедить — и не находил ни одного.

— Хорошо, — выдохнул он. — Только не одна. Я отвезу тебя.

* Максим *

* * *

Я держал Лену за руку почти всю дорогу. Она не говорила ни слова, только смотрела в окно, будто там, в этом сером московском мареве, можно было найти хоть какие-то ответы. Я знал, что их не будет.

Кладбище встретило нас глухой тишиной и запахом мокрой земли. Бетон, серые дорожки, неровные аллеи, надписи, от которых першило в горле. Все было до боли обычным, и от этого только хуже. Смерть здесь была обыденной, будничной, она давно прописалась тут, и никто ее уже не выгонял, отчего становилось жутко.

Я шел рядом с ней, держась чуть позади. Лена остановилась у свежей могилы, на которой уже установили деревянный крест. Я взглянул на черно-белую фотографию, упакованную в прозрачную пластиковую папку. Молодая миловидная девушка, глаза светлые, будто чуть удивленные. И что-то в ней было похоже на Лену, будто это могла быть ее младшая сестра.

Лена вздрогнула и застыла. Я увидел, как ее плечи напряжены, как пальцы судорожно сжались в кулак. А потом она тихо заплакала. Слезы просто стекали по щекам, одна за другой. Я знал: тронуть ее сейчас — значит сломать, поэтому просто оставался рядом.

— Может… — мой голос сорвался, стал каким-то неловким. — Цветов купить? Я быстро. Или…

— Не надо, — прошептала она.

Ее губы дрожали, взгляд был прикован к фотографии. Как будто она искала в ней что-то важное. Что-то, что объяснит, почему она осталась, а та девушка — нет.

Я шагнул ближе. Хотел обнять ее, но не решился.

— Ты… — выдохнул я. — Ты не винишь себя? Я знаю, ты была за рулем… но ведь это не твоя вина. Это было...

Я запнулся. «Неизбежно». «Случайность». «Сбой». Все эти слова были не теми.

— Это была авария. Просто авария, Лена. Ты ничего не могла сделать.

Она кивнула, но не больше никак отреагировала, продолжая стоять, как вкопанная. И я вдруг понял: она не здесь. Она где-то внутри себя, слишком глубоко, чтобы я мог ее достать.

Мы стояли так, кажется, целую вечность. Я уже сбился со счета, сколько раз мысленно попросил ее просто повернуться ко мне. Сказать хоть что-то. Дать понять, что она рядом, а не потерялась где-то в чужом горе. И вдруг она чуть пошатнулась. Я снова успел ее подхватить.

Она не сопротивлялась, не отстранилась. Только уткнулась в мое плечо лицом, как будто так было безопаснее, и осторожно обняла, словно я мог исчезнуть от слишком резкого движения.

Я почувствовал, как она дрожит.

— Прости, — выдохнула она куда-то мне в грудь. — Я просто… я не знаю, почему это так больно. Почему я чувствую, будто… будто что-то потеряла.

Я провел ладонью по ее волосам и закрыл глаза.

— Не нужно извиняться, Лен. Все, что ты чувствуешь, — нормально. По-другому и быть не может.

Она не ответила, только сжала пальцы на моей спине чуть крепче.

И в этот момент я подумал: пусть я не знаю, что происходит с ней на самом деле, пусть между нами сейчас целая пропасть из вопросов без ответов. Но если она выберет остаться — я останусь тоже. Если она будет тонуть, я буду бесконечно ее спасать, даже если в итоге захлебнусь сам.

Глава 10

* Алина *

* * *

Я могла бы еще долго оплакивать собственную раздвоенность. Могла бы в подробностях анализировать ту могилу с моим именем и уже словно чужим лицом. Могла бы снова и снова возвращаться к этой боли, будто к незажившей ране, которую невозможно не трогать.

И, наверное, именно этим бы и занималась, если бы не случилось одно «но».

Варя притащила домой кота.

Не тощего и пищащего котенка, от которого трудно отказаться, а самого что ни на есть взрослого кота, видавшего улицы, битвы, и, кажется, как минимум одну криминальную разборку.

Он был почти полностью черным, с поблескивающей в полумраке шерстью, в которой прятались рыжие шерстинки и отдельные белые волоски. Ухо давным-давно надорвано, на глазу красовались два параллельных шрама, будто он дрался с кем-то еще более когтистым и опытным, чем он сам. В теле ни грамма жира, только сбитые, крепкие мышцы. Он смотрел на нас так, словно при желании мог бы разорвать кого угодно. Ну, почти кого угодно.

Потому что на руках у Вари он мурлыкал. Даже не просто мурлыкал: он вел себя в ее руках, как плюшевый медведь, и клубочком сворачивался на коленях. Позволял тискать себя, чесать пузо, гладить за ушком, даже заглядывать в пасть, и, кажется, был абсолютно счастлив.

— Мам, это Ворон, — сообщила Варя, будто представляла родителям нового члена семьи. Собственно, так оно и было. — Он теперь наш.

Я