Делаю выпад резко и хватаю Грома за куртку. В глаза смотрю.

— О.н. а не тёлка!

— Полегче, брат. Держи себя в руках, — говорит он и ржать начинает. Да так, что пополам сгибается.

— Что смешного? — злюсь я и достаю сигарету, протискиваю между зубов и подкуриваю.

— Извини, — выравнивается, но ещё продолжает ржать. — Просто кто-кто, но ты…

— Что я? — затягиваясь, выпускаю в небо дым. Пятую точку опускаю на капот и снова затягиваюсь.

— Думал, ты и любовь несовместимы.

— Отъебись, по-дружески, ок?

— Не, серьёзно, Ахмат. Я думал, ты хладнокровнее меня. Никогда не влюбишься.

— Знаешь, — поднимаюсь и делаю шаг к нему, при этом выбрасываю окурок в сторону, — никогда не говори «никогда». Ты ещё просто не встретил ту, которая сломает твои замки, — стучу его по плечу и иду назад к машине.

— И не встречу. Никогда! — кричит он мне вдогонку. А я лишь улыбаюсь. Запрос во Вселенную запущен, жди, Громов, своего времени. Я тоже думал «никогда», а потом столкнулся в лесу с Ракутиной и помешался.

Глава 22. Полина

Он любил так, как умеет только тот,

кого никогда не учили любить:

больно.

яростно.

до последнего вздоха.

Этот приказной его тон…

Говорит, что я его девушка, а разговаривает как с щенком. Хуже — с псиной домашней. Но целует-то как…

Кажись, я то самое домашнее животное, которое скоро не сможет без своего хозяина. Потому что даже диких тигров приручают, а что говорит обо мне?!

— Возвращайся на место и надень свитер.

Приказ сделан, приказ выполнен.

Ахмат выходит из машины, а я напрягаюсь вся. Меня трусит от злости и… Сука, желания. Что он делает со мной?

И вообще, почему я согласилась с ним уйти? Просто он так смотрел мне в глаза… Я не могла отвести взгляда. Внутри волна цунами поднималась, сметая все сомнения с нашего пути.

Что значит быть девушкой Ахмата?

Глупо, но пока Даня на улице, я только об этом и думаю. Прокручиваю варианты и мечтаю. Можно ли любить такого, как он? Или же не обязательно любить? Может же быть хорошо и без любви? Секс с ним крутой. Не зря девочки табунами готовы бегать, чтобы добиться его внимания. Он не такой мудак…

Не такой, да?

А какой, Полина?

Он надел тебе наручники, трахнул пальцами, когда твои руки были привязаны над головой, а после… Он лишил тебя девственности. Ах да, ещё он надел тебе на ногу браслет, почти ошейник. Так что да, он не такой и мудак.

Когда дверь рядом хлопает, я испуганно подпрыгиваю на месте и поворачиваюсь к Даниилу лицом. Он злой. Это не видно по выражению его лица, но ощутимо по напряжению в салоне. Да и его руки так сжимают руль, что костяшки пальцев белеют.

Что-то случилось, наверное. Может, ему надо ехать, а тут я.

— Дань, если мне надо выйти, ты так и скажи, — тихо спрашиваю.

— Сиди, — рявкает он и заводит машину.

За всю дорогу он так и не взглянул на меня.

Дорога уводит всё дальше от города. Асфальт сменяется утоптанной грунтовкой, а за окном мелькают деревья — всё гуще, темнее. Лес подступает близко, словно сомкнуться хочет.

Всю дорогу мы молчим. В этот раз Даня даже музыку не включает. Кажись, у нашего тёмного рыцаря или проблемы, или Громов успел испортить ему настроение. Чем дальше мы едем, тем отчётливее у меня в голове формируется абсурдная мысль.

А вдруг он везёт меня прикопать?

Ну а что. Лес. Злой Ахмат. Я — лишняя переменная в его жизни. Самый логичный сценарий, если судить по криминальным сериалам и моей вечно тревожной голове.

И знаете, что самое странное?

Мне… смешно.

Уголки губ сами собой тянутся вверх. Я смотрю в окно, а внутри не паника, не страх — а какое-то идиотское, тихое веселье. Как будто я смотрю кино, где главная героиня ведёт себя абсолютно нелогично.

Кажись, я тоже схожу с ума.

Раньше на одном только слове «лес» у меня бы сердце в пятки ушло. А сейчас? Сейчас я думаю о том, как Даня сжимает руль. О том, как у него напряжена челюсть. О том, что он злой — и почему-то именно это делает его ещё более… живым. Настоящим. Ведь иногда кажется, что Ахмат не способен чувствовать элементарные эмоции. Что он не чувствует ни боли, ни страха, ни тем более жалости и… да, любви тоже. Вряд ли человек, который по уши завяз в криминальном мире, может позволить себе слабость наподобие чувств.

Машина замедляется. Потом останавливается совсем. Тишина здесь другая. Слишком пугающая. Давящая. Даже воздух будто плотнее. Ох, Полина, и фантазия у тебя.

Я уже почти готова пошутить про лопату и яму, когда Даня наконец поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Долго. Внимательно. Так, будто всё это время следил за мной краем глаза.

— Чего ты всю дорогу улыбаешься? — спрашивает он хрипло.

Я замираю.

— Что?.. — моргаю. — Я не…

И тут до меня доходит.

Он следил за мной, хотя ни разу не посмотрел в мою сторону. Делал вид, что меня нет, молчал, как будто между нами стена. Но всё равно краем глаза наблюдал…

— Ты улыбалась, — спокойно повторяет он. — Несколько раз.

Я теряюсь. Реально. Потому что была уверена — он не замечает. Не может заметить. Я же сидела тихо, смотрела в окно, варилась в своих мыслях.

— Я думала, ты не смотришь, — честно вырывается у меня.

Его губы дёргаются. Это не совсем улыбка. Что-то более хищное и опасное.

— Я всегда смотрю, Полина.

И от этих слов по спине пробегает дрожь. Не от страха — с ним я уже свыклась. Ведь рядом с Ахматовым я почему-то чувствую себя в безопасности. Какой-то мнимой, но безопасности.

— Так почему? — не отводит он взгляда. — Что смешного? Я?

Я сглатываю.

— Я… — запинаюсь, потом всё-таки выдыхаю. — Подумала, что ты меня в лес везёшь… ну… закопать.

Тишина. Секунда. Две.

А потом он коротко усмехается. Глухо. Почти по-настоящему.

— И тебя это веселит?

— Наверное, — пожимаю плечами. — Нормальные люди боятся. А я… — улыбаюсь. — Может, я ненормальная, как думаешь?

Он смотрит на меня тем самым пронзительным, глубоким и таким жгучим взглядом, что я, кажись, готова раствориться в нём. Так умеет смотреть только он на меня. Только от него у меня этот табун диких, необузданных мурашек, которые щекочут нервы. Я сказала нервы? Ага, нервы они мне щекочут. Где-то ниже живота, где больше всего нервных