— Ты ненормальная, — отвечает он наконец-то на мой вопрос. — Но мне подходит.

— Ты тоже, — тихо отвечаю, — ненормальный.

И в этот момент я понимаю: если раньше я боялась, что он меня сломает, то теперь страшнее другое. А вдруг я и не захочу, чтобы он останавливался. Потому что то, что он ненормальный, меня больше не пугает. Наоборот — привлекает.

Полина! Услышь себя! Ещё утром ты мечтала отделаться от Ахмата, а теперь…

— Пошли, — говорит он и покидает машину.

Я хватаю куртку на заднем сиденье и выхожу за ним.

Перед нами небольшой охотничий домик. Тут тихо и спокойно. Это не зона отдыха или какие-то домики для туристов. Это чья-то личная собственность. И я даже знаю чья.

— Что мы будем делать?

— Стрелять. Пойдём, — говорит спокойно, и идёт вперёд.

— Стрелять?

— Ты что-то имеешь против? — останавливается он и приподнимает одну бровь. — Только не говори, что ты не умеешь. Я уже видел твои способности.

Хочется сказать, что и я его видела. И не только в стрельбе. Но я молчу, конечно же. Нельзя бесить быка красной тряпкой. Он же может наброситься. А этого и просить не надо дважды. С первого раза всё делает безупречно.

— Полина, если ты так будешь на меня смотреть, мы не дойдём до стрельбища. Я придумаю более интересный способ согнать пар.

— Что? — спохватываюсь. А я ведь действительно на него пялюсь. — Конечно. Пошли.

Стрельбище оказывается совсем рядом с домиком. Несколько мишеней прибиты к деревьям, дальше — импровизированный рубеж из старых пней и аккуратно выставленных бутылок. Всё выглядит… Сюда приезжают не убивать время, а выпускать демонов.

Даня открывает багажник, достаёт оружие спокойно, будто мы только что не были в универе с этим арсеналом в багажнике. Я ловлю себя на мысли, что смотрю заворожённо. Не на пистолет — на него.

— Любишь? — спрашивает, не глядя, протягивая мне оружие.

— Очень, — честно отвечаю.

И это правда. Оружие всегда действовало на меня странно. В нём есть сила, контроль и опасность — всё то, что почему-то никогда не пугало, а наоборот притягивало.

Я становлюсь к линии. Беру мишень на прицел. Пальцы немного дрожат — не от страха, от ожидания. Я не жду разрешения Ахмата. Если дал в руки пистолет, значит и добро им пользоваться тоже дал. Выстрел разрывает тишину леса. Птицы срываются с веток. Этот хаос вокруг вдруг приносит мне некое спокойствие и наслаждение. Хочется прикрыть глаза и насладиться шумом.

Я попала почти в центр.

— Неплохо, — раздаётся за спиной.

И в следующую секунду он подходит ближе. Слишком близко. Тесно. На грани.

Я чувствую его торс своей спиной. Горячий. Твёрдый. Настоящий. Его рука накрывает мою ладонь, поправляя хват. Вторая ложится мне на талию — не удерживает, нет. Просто даёт понять, что он здесь.

Дыхание у самого уха. Тяжёлое. Медленное. Возбуждающее.

— Расслабь плечи, — говорит тихо. — И не думай о мишени. Просто почувствуй её.

Не думать?

Серьёзно?

Когда каждое нервное окончание орёт от того, как он близко. От того, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной. От того, как его пальцы скользят по моим, направляя ствол.

Я выдыхаю. Пытаюсь сосредоточиться. Стреляю ещё раз.

Попадание лучше.

— Вот так, — шепчет он.

И это «вот так» звучит совсем не про стрельбу.

Мы меняем мишени на бутылки. Он выставляет их сам, потом отходит, жестом показывая мне стрелять первой. И я стреляю. Одна бутылка разлетается вдребезги. Вторая — падает, но не разбивается. И так ещё несколько бутылок.

— Моя очередь, — говорит он.

Он стреляет легко. Быстро. Почти не целясь. Бутылки не просто падают — они исчезают. Я смотрю на него с каким-то детским восторгом, и, кажется, он это чувствует.

— Теперь вместе, — говорит и снова встаёт за моей спиной.

И вот тут я окончательно теряю способность соображать.

Его руки снова на моих. Его тело — вплотную. Между нами нет расстояния. Ни сантиметра. Я чувствую его полностью. И это сводит с ума. Он ничего не делает. Не целует. Не прижимает сильнее. Не шепчет пошлостей.

Выстрел.

Ещё один.

Каждый отдаётся во мне дрожью. Не от оружия — от него. От этого напряжения, от сдерживаемого желания, от того, что я хочу, чтобы он сделал хоть что-нибудь. Что угодно.

Я ловлю себя на страшной мысли.

Мне нравится быть рядом с ним вот так. В опасности. В адреналине. В этом странном, больном возбуждении, которое он вызывает одним присутствием.

И когда его рука опускается чуть ниже и касается пуговицы на джинсах, я напрягаюсь.

— Нет, расслабься. Держи оружие ровно…

Его губы шепчут издевательски спокойно, а вот у меня сердце в области груди готово разорваться на мелкие кусочки. Чтобы хоть как-то прийти в себя, я нажимаю на курок. Даня же в это время уже расстегнул ширинку и нырнул рукой под трусики. Снова выстрел.

Мамочки… Что же это происходит такое?! Почему мне нравятся его касания? Почему мы занимаемся стрельбой, и у меня из-за этого мокро между ног? Да так, что он легко раздвигает плоть и проникает в меня. Из-за того, что джинсы узкие, его рука плотно прижата к моей коже. И каждое движение — это трение… Это разряд… Это вспышка…

Выстрел… И пистолет падает на листья, а я откидываю голову назад, открывая Дане ещё больше доступ. И позволяя творить со мной то, что ему хочется.

— Какая ты мокрая, — шепчет на ухо. — Скажи, По-ли-на…

— Ау… Ах… — перебиваю я его, не давая закончить свой вопрос. Потому что он… Он играет моей плотью, своими пальцами, моей выдержкой.

— Ты хочешь кончить? — его язык проходится по моему уху, оставляя влажную дорожку.

— Хочу-у-у, — тяну я слабо.

Конечно, хочу. Ещё несколько дней назад я отбивалась от него и кричала, что ни за что не позволю ему касаться себя. Что не хочу и никогда не захочу его. А сейчас… Я действительно хочу его. Наверное, это и есть то самое поражение, к которому меня подводил Даниил.

— И я хочу… Пиздец как хочу тебя!

Он достаёт руку быстро, одним резким движением опускает мои джинсы с трусами. Ещё через секунду я упираюсь руками об ствол дерева и прогибаюсь в спине.

Слышится шуршание фольги. Проходит одно мгновение — и Даниил входит в меня на всю длину. Резко, без каких-либо поблажек. И я задыхаюсь от его размера. От его силы. Страсти. Толчков. Я пытаюсь держать стон в себе. Но не выходит. И в этой глухой тишине наши шлепки и мои стоны разносятся на всю