думаешь, что с такими, как Ахматов, можно играть. Он уничтожит тебя, если ты даже попытаешься…

Потому просто пользуйся возможностью. Пока ты с ним, тебе не надо тратить деньги на еду. Это уже плюс. А ещё надо поговорить о работе, которой он меня лишил. Пусть помогает теперь найти новую. Точно. Как только вернётся, я с ним об этом поговорю. А пока я прикрываю веки и продолжаю глупо улыбаться.

Глава 24. Даниил

Он видел в ней то, чего не позволял себе желать: покой. дом. нежность, за которую он убил бы весь мир.

Сев на ступеньки возле домика, я подкурил сигарету и прикрыл веки. В душе… Ну там, где она должна быть... Я отчего-то думал, что у меня её нет. Точно так же, как и сердца. Но… Именно сейчас в том месте горит огонь. Какая-то надежда на то, что я не безликое и бездушное животное. Что я умею чувствовать.

И мне бы радоваться, но не выходит. Осознание того, что я её люблю, — душит. Потому что это странно. Дико. Ново, в конце концов. Я не знал до этого, что так бывает. Вот бы сейчас парни поржали, если бы я им сказал, что в эту самую минуту чувствую те самые бабочки в животе. Блядь, ей-богу, как девочка себя веду.

Любовь…

Она безжалостна, куда сильнее, чем я сам. Потому что она обезоружила и положила на лопатки. Думать о ком-то сутками — это пытка. Желать трогать, целовать. И худшее — я не просто хочу взять её тело. Оно и так моё. Я хочу взаимности. Отдачи. Хочу, чтобы полюбила меня.

Снова затяжка — и выпускаю в небо петли дыма. Блядь, это треш какой-то. Мне нужна чья-то любовь. Двадцать два года не нужна была, а тут…

Еду обещали доставить в течение двух часов. В эту местность доставка не работает, но кто же посмеет отказать Ахматову.

Что ж, ночью будет холодно в доме, надо растопить камин. Поднимаюсь на ноги и иду к небольшой пристройке, в которой храним дрова. Тысячу лет не рубил дрова. И ещё больше — не ночевал тут. Хотя это моё любимое место когда-то было. Я до сих пор помню первый свой ночлег тут. Это было сразу после моего первого убийства. Я хладнокровно застрелил человека и ничего не почувствовал.

Полина выходит на улицу, закутавшись в мою курточку, и у неё в руках чашка с кофе.

— Ты не против, я себе сделала? — спрашивает тихо.

— Конечно нет. Чувствуй себя как дома.

Я смотрю на её кудрявые волосы, которые сейчас она собрала в хвост. На чистое лицо без косметики. На пухлые губы, которые от природы такие, а не накачанные силиконом или чем они там их качают. На длинные ноги. На тонкую талию. Вроде обычная. Я столько таких видел. Трахал. Ломал.

Но почему именно в неё я влюбился? Как это работает вообще? Ведь именно с той встречи в лесу я не мог выкинуть её из головы. Словно помешался. Пусть и пытался держаться в стороне. Серьёзно. Ведь я мог взять её ещё в тот вечер. Или в следующий. Но именно влечение к ней и держало меня в стороне. Потому что для меня это дико. Чуждо.

— Расскажи что-нибудь о себе, — замахиваюсь и рубаю пополам первое полено.

— Что именно ты хочешь знать?

— Всё, — ещё один удар.

— Даня, моя жизнь скучна. Нет в ней ничего интересного. Выросла в деревне. До этого жила с мамой и младшим братом. А ещё я тоже умею рубить дрова. Так что, если устанешь, могу подменить тебя, — смеётся она в голос.

И от её смеха у меня на спине выступает испарина. Какой же он у неё искренний и чистый.

— Расскажи что-то о себе лучше. У тебя явно жизнь веселее, чем у меня.

Я хмыкаю, даже не поворачивая головы. Очередное полено летит на две части, будто и не сопротивлялось.

— Весёлая, говоришь… — тяну спокойно. — Ну, смотря с чем сравнивать. Когда нормальные дети в двенадцать рубились в стрелялки на приставках, я стрелял по мишеням. Не пиксельным. Настоящим. С отдачей в плечо и запахом пороха.

Ещё удар. Дрова трещат, а потом просто падают на землю.

— А в шестнадцать это уже были не игры. И не мишени, — добавляю ровно, без пафоса. — Быть сыном мафиози — это не подарок судьбы, Полин. Это приговор. С отсрочкой.

Я говорю так, будто рассказываю прогноз погоды. Ни злости, ни гордости. Просто факт. Так было. Так есть. И так будет. В нашем мире нет места сомнениям. Секундное замешательство или доля секунды для сомнения — и ты труп.

Она молчит. Я чувствую её взгляд спиной.

— И выбора там нет, — продолжаю. — Либо ты учишься быть жёстким, либо тебя съедают. Всё просто.

— Мне жаль, — тихо говорит она.

— Не надо. Для меня это норма. Ну а тебе придётся привыкнуть к моему миру.

Полина ничего не говорит, но я слышу, как она тяжело дышит. Я разворачиваюсь, беру следующее полено. И тут она неожиданно меняет тему.

— Я… — начинает осторожно. — Я хочу вернуться к работе.

Я замираю. Прокручиваю в голове её слова и пытаюсь понять, правильно ли я расслышал.

— Нет, — коротко отвечаю. Этого ещё мне не хватало.

— В смысле «нет»? — в её голосе сразу появляется сталь.

— В прямом. Моя девушка не будет работать горничной, — бросаю и снова поднимаю топор. — Закрыли тему.

— Тогда официанткой, — не сдаётся она. — Это нормально. В кафе, где Анжела работает, как раз требуется официант.

Я опускаю топор. Медленно. Поворачиваюсь к ней полностью и смотрю во все глаза.

— Зачем? — искренне не понимаю. — Я могу просто давать тебе деньги. Сколько нужно. Сколько захочешь.

Вот тут она злится. Я вижу это сразу — по тому, как выпрямляется, как сжимает пальцы на кружке.

— Я не хочу быть содержанкой, Даня, — говорит резко. — И девочкой, которой платят за секс. Если ты хочешь со мной нормальные отношения, ты не имеешь права решать за меня.

Слова бьют. Не больно — непривычно.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — раздражение поднимается волной. — Любая бы радовалась!

— А я — не любая, — отрезает она.

И вот тут меня накрывает. Не яростью — непониманием. Глухим, тяжёлым. Она права. Полина действительно не любая. Для меня она особенная.

Но я всё равно не понимаю её и где логика в желании работать за копейки. Я предлагаю защиту, комфорт, безопасность. Всё, за что другие готовы глотки рвать. А она