Зачем нам это?

Потому что она — наша. Была нашей, хотя бы на один вечер, хотя бы на несколько часов. И я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной на контроле мамаше. Не собираюсь смотреть, как она гаснет день за днем.

Но этого Лизе знать не нужно.

— Не твое дело, — отвечаю ровно, держа ее взгляд. — Сделаешь?

Она молчит долго. Смотрит изучающе, будто пытается понять что-то, разгадать нас. Прочитать то, что мы прячем за каменными лицами.

Потом вздыхает. Плечи опускаются.

— Если Ника узнает, что это вы подстроили — она меня убьет.

— Не узнает.

И вряд ли она будет на тебя злиться, дорогая…

Еще одна пауза. Она закусывает губу, барабанит пальцами по учебнику.

— Ладно, — наконец говорит она. — Я попробую. Но вы мне должны.

Поднимаюсь. Стул отъезжает назад.

— Договорились.

Артем хлопает ее по плечу — легко, почти дружески.

— Умница.

Выходим из библиотеки. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком.

В коридоре он поворачивается ко мне, и в его глазах — тот же голодный блеск, который я чувствую у себя внутри. Тот же огонь, тот же азарт охотника.

— Три дня в горах, — говорит медленно, растягивая слова. — Никакой мамочки. Никакого контроля.

— Только мы и она.

Улыбаемся друг другу — одинаково, хищно.

Синичка и не подозревает, что летит прямо в расставленную сеть.

28 глава

Ключ проворачивается в замке с привычным металлическим щелчком — привычный звук обычного вечера, очередное возвращение в клетку, которую принято называть домом. Но сегодня что-то не так: мама стоит в коридоре, не на кухне за ужином и не в своей комнате перед телевизором, а здесь, прямо у двери, словно караулила мой приход. Руки скрещены на груди, губы поджаты в тонкую линию — и от этой позы, от этого знакомого выражения лица внутри все сжимается в тугой комок.

— Можешь ехать.

Замираю с рюкзаком в руках, не успев даже скинуть кроссовки, и несколько секунд тупо смотрю на нее, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Что?..

— В свою поездку. Можешь ехать.

Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп — так быстро и сильно колотится о ребра, что становится трудно дышать. Это ловушка, мелькает паническая мысль, это обязательно должна быть ловушка, какой-то подвох, какое-то «но» — потому что так просто не бывает, не с моей мамой…

— Я… спасибо, мам, — голос звучит хрипло, неуверенно. — Спасибо огромное…

— Не меня благодари.

Ее голос режет, как и всегда — холодно, отстраненно, с привычной ноткой раздражения. Она разворачивается и идет на кухню, а я плетусь следом на негнущихся ногах, чувствуя себя провинившейся собакой, которую то ли помиловали, то ли ведут на новую экзекуцию.

— Маму Лизы благодари, — бросает она через плечо, гремя посудой. — Позвонила мне, все подробно объяснила: что это учебное мероприятие от университета, что мальчики будут жить в отдельном домике, что она знает преподавателей, которые едут с вами и присмотрят за вами.

Киваю, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

Отдельный домик. Ага. Конечно.

— Ты и сама могла бы мне это сказать, — мама оборачивается, и в ее глазах плещется знакомый, годами отточенный упрек. — Вместо того чтобы молчать, надуваться и обижаться, ты могла бы просто объяснить нормально — что там будет, как все устроено, что никаких мальчиков рядом не предвидится. Я ведь не монстр какой-то, Вероника.

— Да, мам. Прости.

Слова вылетают автоматически. Она не знает, что никакого отдельного домика не будет, что Лизина мама соврала ради меня. Она не знает, что я стою сейчас и молчу только потому, что если открою рот и скажу хоть слово лишнее — все рухнет, рассыплется, как карточный домик.

— Иди собирайся. Автобус в семь утра, отец отвезет.

Киваю еще раз и разворачиваюсь, заставляя себя идти медленно, спокойно — а не нестись в комнату сломя голову, как хочется.

И только когда дверь за мной закрывается, только когда я оказываюсь в своих четырех стенах, в своем крохотном личном пространстве — позволяю себе выдохнуть. Долго, шумно, почти со стоном.

Три дня.

Руки дрожат, пока запихиваю вещи в сумку — свитер, джинсы, термобелье на случай холодных ночей, зубная щетка, расческа. Много не беру — Лиза предупреждала, что база простая, почти спартанская, там не до нарядов и не до красоты. Да мне и не нужно ничего лишнего. Только бы вырваться. Только бы уехать…

Три дня свободы.

Утро пахнет бензином, выхлопными газами и ранним осенним холодом, который забирается под куртку и покусывает кожу.

Папина машина останавливается у университетского корпуса, и я вижу, что площадка перед входом уже забита людьми — рюкзаки и сумки свалены в кучи, повсюду сонные помятые лица, кто-то допивает кофе из картонных стаканчиков, кто-то зевает так широко, что, кажется, вот-вот вывихнет челюсть. Старый желтый автобус урчит на холостых, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма, и выглядит он не слишком надежно — потрепанный, видавший виды — но мне и на это плевать.

— Ника, — папин голос звучит мягко, осторожно, словно он подбирает слова. — Не злись на маму. Она просто волнуется за тебя. По-своему.

Моя рука уже лежит на дверной ручке — хочу открыть, выйти, уйти, раствориться в толпе.

— Я не злюсь, пап.

— Она хочет как лучше. Ты же понимаешь?

— Понимаю.

Не понимаю. Никогда не понимала и, наверное, уже не пойму. Но сейчас мне все равно, совершенно все равно — потому что я вижу их.

Арс стоит в стороне, с парнями из своей компании — темная куртка, руки засунуты в карманы, воротник поднят. Он смеется над чьей-то шуткой, запрокидывая голову, но даже отсюда, через стекло машины, я чувствую в нем какое-то напряжение — в линии плеч, в том, как он держит голову. Словно ждет чего-то. Или кого-то.

Артем — у самого автобуса, в окружении своей компании. Показывает что-то в телефоне, остальные ржут и толкают его в плечо.

Они не смотрят в мою сторону. Ни один из них не повернул головы.

Но я знаю — видят. Чувствуют мое присутствие так же остро, как я чувствую их.

— Да, пап, конечно, ты прав, — выпаливаю, хватая сумку и уже распахивая дверцу. — Мне пора. Позвоню, когда доедем, обещаю.

Не дожидаясь ответа, выскакиваю из машины, захлопываю дверь и ныряю в толпу, позволяя ей поглотить себя, спрятать, растворить.

Лиза находит меня первой — появляется откуда-то сбоку и виснет на шее, пища прямо в ухо от восторга.

— Ты здесь! Получилось! Боже, я