каждый его жест. Я подписана на его друзей.

Я знаю ники всех их друзей…

Это больно — физически, телесно больно, как незаживающая рана. Смотреть на него, такого живого и настоящего, и знать, что он существует безумно рядом… Что я могла бы быть рядом. Что была рядом — каких-то два месяца назад, целую вечность назад.

И что я сама все разрушила.

25 глава

Сегодня же вторник, неотличимый от сотни других вторников. Пары, столовая, снова пары. Мама уже отметилась двумя сообщениями — «на паре?» и «что ела на обед?». Ответила на обе. Односложно, механически, как исправно работающий автомат.

Я теперь все делаю как робот.

Встаю, когда велят встать. Иду, когда велят идти. Растягиваю губы в улыбке, когда ситуация требует улыбки. Внутри — бесконечная пустота. Хотя нет, не пустота. Там что-то есть, что-то живое и настоящее, но оно заперто так глубоко, за такими толстыми стенами, что я уже не уверена, смогу ли когда-нибудь до него достучаться.

Так проще, говорю я себе. Так безопаснее.

Мертвые не чувствуют боли.

На большой перемене Лиза плюхается рядом со своим подносом и начинает щебетать о чем-то, заполняя пространство словами. Я механически киваю, жую безвкусный рис и смотрю в одну точку на стене.

—...в горы, представляешь!

Ее голос вдруг пробивается сквозь белый шум в голове.

— Что? — переспрашиваю, еще не понимая, почему вдруг стало важно.

Лиза закатывает глаза с театральным вздохом.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю? Дополнительные лекции! Выездные, на три дня, в горах. Приезжает какой-то крутой эколог, и наша кафедра договорилась об эксклюзивном семинаре. Весь поток едет!

Весь поток.

Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает биться так громко, что я почти уверена — Лиза тоже это слышит или нет.

— Весь? — мой голос звучит странно, сипло, будто чужой.

— Ну, те, кто запишется. Но почти все хотят! Там же горы, свежий воздух, романтика! — Лиза мечтательно подпирает щеку ладонью. — И турбаза общая, мальчики и девочки рядом, сама понимаешь...

Я уже не слушаю.

В голове пульсирует одна-единственная мысль, яркая и болезненная, как ожог.

Арс. Артем. Они же тоже с нашего потока — они тоже поедут. И там, в горах, далеко от города, от маминых глаз, от этих душных стен — я смогу...

Что? Подойти? Заговорить? Сказать что-нибудь осмысленное?

Нет, конечно нет, это невозможно. Но хотя бы увидеть их — не на размытом фото, не в чужих пятнадцатисекундных сторис, а вживую, по-настоящему. Смотреть на них открыто, не прячась за углом, не прокручивая чужие записи по десятому кругу.

Три дня.

Три дня дышать одним с ними воздухом, слышать их голоса, ловить обрывки смеха. Может быть, даже случайно оказаться рядом в очереди за кофе или на лекции, или просто — просто быть где-то поблизости, в одном пространстве, под одним небом.

Сердце колотится о ребра, и я с изумлением понимаю, что впервые за эти бесконечные два месяца что-то живое шевелится внутри.

— Когда? — перебиваю Лизу, не дав ей договорить. — Когда это все? Как записаться?

Она удивленно моргает.

— В следующие выходные. Списки у старосты. Ты что, серьезно хочешь поехать? Я была уверена, что тебя мама не отпустит...

— Отпустит.

Голос звучит твердо, уверенно — почти чужой, почти незнакомый.

Откуда эта уверенность? Понятия не имею. Знаю только, что мне нужно туда попасть — так отчаянно, что кости ломит от желания.

Записываюсь в тот же день. Смотрю на собственное имя и чувствую что-то похожее на надежду.

Ужин тянется как обычно: котлеты, гречка, салат из огурцов. Папа молча жует, уткнувшись в телефон — ему можно, ему все можно, он давно живет в параллельной вселенной, где нет ни правил, ни контроля. Мама методично режет котлету на ровные квадратики, будто это дело требует хирургической точности.

Я набираю воздуха в легкие и открываю рот.

— Мам.

— М-м?

— У нас выездные лекции на следующих выходных. В горы. Весь поток едет.

Мама даже не поднимает взгляд, продолжая кромсать несчастную котлету.

— В горы? — тон абсолютно нейтральный, и от этого еще страшнее.

— Да. Там приезжает какой-то известный эколог, кафедра организует семинар. Это для учебы.

Пауза.

Нож скребет по тарелке с тонким противным звуком, от которого сводит зубы.

— И что? — мама наконец поднимает глаза, и в ее взгляде нет ничего, кроме холодного расчета.

— Я хочу поехать. Это официальное мероприятие, по учебной программе.

Тишина.

Папа перестает жевать — редкий признак того, что он все-таки существует в этой реальности.

Мама неторопливо кладет вилку и нож на тарелку, идеально параллельно друг другу, как будто это имеет значение.

— Три дня?

— Да.

— С ночевкой?

— Да, на турбазе. Там будут все…

— Нет.

— Мам, это для учебы, — слышу свой голос, жалкий и просящий, и ненавижу себя за него. — Это не вечеринка, это…

— Я сказала — нет.

Ледяной тон, тот самый, означающий: разговор окончен, обжалованию не подлежит.

— Но почему? — внутри что-то рвется, что-то отчаянное рвется наружу. — Все едут! Это официальное мероприятие, преподаватели будут…

— После всего, что случилось — никаких ночевок вне дома. Мы это уже обсуждали. Ты еще не доказала мне, что все еще девственница и я жду, когда мы все же пойдем к гинекологу.

— Мы не обсуждали! Ты просто решила — одна, за меня!

— Вероника, — папин голос, впервые за весь вечер, звучит предупреждающе.

Замолкаю.

Руки дрожат под столом, где никто не видит. Сжимаю колени, впиваюсь ногтями в ладони.

— Ты прекрасно можешь пропустить эти лекции, — мама невозмутимо возвращается к своей котлете. — Попросишь конспекты у одногруппников, восполнишь материал. Ничего страшного.

Ничего страшного.

Три дня в горах. Арс и Артем — живые, настоящие, так близко… Свежий воздух, деревья, небо над головой. Три дня — не здесь, не в этой клетке с позолоченными прутьями…

Ничего страшного…

Просто еще один кусочек меня, который тихо умирает, незаметно, без лишнего шума, как и все остальное.

— Можно выйти? — мой голос звучит ровно, мертво, без единой трещины.

— Сначала доешь.

Беру вилку.

Жую.

Глотаю. Вкуса нет.

26 глава

Дверь комнаты закрывается за спиной — тихо, почти беззвучно, потому что даже в этом я теперь идеальна. Никаких хлопков, никаких демонстраций, никакого бунта. Послушная дочь, образцовая заключенная.

Спина съезжает по двери.

Колени подгибаются.

Пол встречает меня — холодный, равнодушный, надежный.

И только тогда — только когда я оказываюсь внизу, свернувшаяся в клубок, прижавшая ладони к лицу — только тогда что-то внутри наконец ломается.

Слезы приходят