чем, — отзываюсь я, доставая новую сигарету, но не прикуривая. Просто кручу ее в пальцах, успокаивая нервы.

С заднего сиденья доносится тихий, но твердый голос:

— Ни о чем.

Мы переглядываемся с Артемом. На его губах мелькает едва заметная ухмылка.

Тачка срывается с места, выезжает на трассу. Я смотрю на виды за окном, но не вижу ничего. Перед глазами все еще стоит картина в зеркале лифта.

Мы влипли. Капитально. И, черт возьми, мне это нравится.

22 глава

Ника

Ключ не попадает в замочную скважину.

Пальцы дрожат — то ли от утреннего холода, то ли от недосыпа, то ли от чего-то еще. Солнце едва встало, и подъезд пахнет сыростью и чьим-то завтраком. Яичница. Кто-то уже жарит яичницу в шесть утра воскресенья.

Со второй попытки — получается.

Дверь открывается бесшумно. Разуваюсь, держа кроссовки в руках, чтобы не шуметь. Один шаг, второй…

— Вероника.

Замираю.

Мама стоит в дверях кухни. Не в халате — одетая. Полностью. Блузка, юбка, собранные волосы. Будто не ложилась. Или встала очень, очень рано.

Или не спала вовсе.

— Мам, я…

— На кухню.

Голос — ледяной. Ни крика, ни истерики. Хуже. Этот тон я знаю. Этот тон означает, что все плохо. По-настоящему плохо.

Иду за ней на негнущихся ногах.

На кухне — отец. Сидит за столом, руки сложены перед собой. Кружка с чаем, нетронутая. Когда я вхожу, поднимает взгляд.

Молчит.

Это еще хуже, чем мамин тон.

— Садись, — мама указывает на стул напротив.

Сажусь. Кроссовки все еще в руках — забыла выпустить. Кладу их на пол, и звук кажется оглушительным.

— Мам, я могу объяснить...

— Можешь? — она достает телефон. Свой телефон. — Тогда объясни вот это.

Экран поворачивается ко мне.

Фотография. Вчерашняя вечеринка. Я — в толпе, со стаканчиком в руке. Смеюсь. Рядом — размытые силуэты, чьи-то руки, мелькающие огни.

Кто-то выложил в сторис.

Кто-то, на кого подписана мамина коллега. Или соседка. Или еще кто-то из бесконечной сети маминых знакомых, которая опутывает этот город как паутина.

— Это... — горло пересыхает.

— Вечеринка, — мама произносит это слово как ругательство. — Ты сказала, что ночуешь у Лизы. Готовитесь к семинару. Так ты сказала.

Молчу. Нечего сказать. Попалась.

— А на деле — пьянка. Посреди ночи. С чужими людьми. С парнями.

— Я не пила, — вырывается само. — Там был сок. Просто сок в стаканчике.

— Неважно! — мама повышает голос. — Важно, что ты солгала. Нам. Своим родителям.

Отец молчит. Смотрит на свои руки. Но я вижу, как напряжены его плечи. Как желваки ходят под кожей.

— И это не первый раз, — мама продолжает, и ее голос набирает обороты. — Думаешь, я не замечала? Поздние возвращения. Эта чужая кофта, которую ты так и не вернула. Телефон, который ты прячешь. Улыбки без причины.

Каждое слово — как удар. Точный, выверенный. Она следила. Все это время — следила, копила, ждала подходящего момента.

— Мам…

— Кто он?

— Что?

— Парень. Кто он? Тот, чья кофта? Тот, ради которого ты врешь и шляешься по ночам?

Шляешься.

Слово бьет наотмашь. В груди вспыхивает что-то горячее, злое.

— Я не шляюсь.

— А как это называется? — мама всплескивает руками. — Скажи мне, Вероника, как это называется? Приличная девушка, из хорошей семьи, с хорошим воспитанием — и что? Вечеринки до утра? Ложь? Чужая одежда?

— Это просто кофта!

— Сегодня кофта, а завтра что? Завтра ты ему отдашься, он тебя использует и все, дальше мне вытирать твои сопли?!

Вот оно. Вот оно. Всегда одно и то же. Скользкая дорожка, неизбежное падение, ужасное будущее. Мама видит катастрофу в каждом шаге в сторону от ее правил.

— Мам, мне двадцать лет, — голос дрожит, но я заставляю себя продолжать. — Двадцать. Я взрослая.

— Взрослая? — она смеется. Горько, некрасиво. — Взрослые не врут родителям. Взрослые не ведут себя как...

— Как кто? Договори!

Она осекается. На секунду — только на секунду — в ее глазах мелькает что-то похожее на сомнение.

Но потом лицо снова каменеет.

— Мы тебя не так воспитывали.

— Вы меня воспитывали в клетке!

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Громкие, злые, настоящие. Такие настоящие, что самой становится страшно.

Тишина.

Отец поднимает голову. Смотрит на меня — и в его взгляде что-то новое. Не злость. Что-то похожее на... растерянность?

— Что ты сказала? — мамин голос — шепот.

— Я сказала — в клетке! — повторяю, и теперь уже не могу остановиться. Плотина рухнула, и все, что копилось годами, рвется наружу. — Нельзя то, нельзя это. Не ходи туда, не дружи с теми. Будь хорошей, будь правильной, будь удобной!

— Мы хотим тебе добра!

— Вы хотите, чтобы я была вами! Вашей копией! Чтобы жила по вашим правилам, боялась вас!

— Вероника!

— Я не вы! — кричу, и голос срывается. — Я — это я! И я хочу жить! Просто жить, понимаешь? Ходить на вечеринки, дружить с кем хочу, возвращаться когда хочу! Мне двадцать лет, и я ни разу — ни разу! — не была на нормальной тусовке до этого! Потому что вы...

Слезы. Откуда-то берутся слезы, и я ненавижу их. Ненавижу, что плачу. Ненавижу, что голос дрожит. Ненавижу, что они видят меня такой — маленькой, жалкой, сломанной.

— Потому что вы все запрещали, — заканчиваю уже тише. — Всегда.

Мама открывает рот — и я не хочу слышать.

Не могу.

Вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Выбегаю из кухни — по коридору, к себе, в свою комнату, в единственное место, где можно спрятаться.

Дверь захлопывается за мной.

Поворачиваю защелку.

И только тогда позволяю себе упасть.

Сползаю по двери на пол. Колени к груди, руки вокруг коленей. Слезы текут — горячие, злые, соленые. Кусаю губу, чтобы не всхлипывать в голос, но получается плохо.

Стук в дверь.

— Вероника, открой.

Не отвечаю.

— Вероника, мы не закончили разговор. Не смей так себя вести!

Снова молчу. Прижимаюсь спиной к двери сильнее, будто мама может выбить ее одним взглядом.

— Мы не хотим тебе плохого, — ее голос чуть мягче. Но только чуть. — Мы хотим тебя защитить. Ты не понимаешь, какой мир там, снаружи. Какие люди. Что они могут сделать с доверчивой девочкой.

Доверчивой девочкой.

Мне двадцать лет. Я взрослый человек. А для нее — все еще доверчивая маленькая девочка.

— Эти твои новые друзья... откуда ты знаешь, что им можно верить? Откуда ты знаешь, чего они хотят?

Артем, читающий вслух надписи на дорожных знаках смешными голосами. Арс, стаскивающий кофту, потому что я замерзла. Звезды над ночной трассой.

С ними я могу быть собой…