что наказание незаслуженно, так после него я буду лежать месяца два. А еще надо будет тратиться на мази, вызов лекаря, иначе останутся страшные шрамы.

Я попыталась сопротивляться, но стражник уже грубо поволок меня за собой. Споткнулась, едва не упав, но он дернул меня за руку, заставляя подняться. Мельком взглянула в сторону леди Элизабет — она смотрела на меня с торжеством, и вдруг я поняла, она сделала это специально. Не стала разбираться, потому что ей было выгодно, она хотела меня наказать: унизить меня, растоптать, вышвырнуть из замка и, главное, убрать подальше от своего жениха.

И в этот момент послышался громкий мужской голос из дальнего конца коридора:

— Отпустите девушку, эти монеты ее.

Толпа уже не охала, она устала. Они молча расступились, освобождая проход.

И из него вышел … нет, не Генерал, барон Арчи Рейнхардт.

Он подошел ко мне, сурово взглянул на стражника, который меня держал. Тот покосился на леди Элизабет, которая стояла и растерянно смотрела.

— Леди Торнвуд, — барон почтительно поклонинлся ей. — Служанка наказана незаслуженно. Вот, я только что нашел в углу гостиной.

И он протянул леди мешок, вытаскивая из него золотые монеты.

— На вид 30 монет... Барон Торнвуд, вы похоже обронили их, а сами запамятовали, думая, что они остались в столе. К тоже же, насколько я знаю, эта служанка не моет второй этаж, так что возможности у нее не было.

— А как же те монеты, что у нее нашли?! — заворчали в толпе.

— Леди Элизабет. Уверяю, монеты, что нашли у девушки — я лично ей передал. По своей собственной воле за особые заслуги.

Графиня усмехнулась и с вызовом спросила:

— Это за какие такие заслуги платят поломойке 13 золотых?!

Арчи нагло улыбнулся в ответ:

— За такие, какие могут быть у молодой и красивой девушки.

— Аххх!.. — это Кэтти прижала руку к груди, подняла на меня растерянный взгляд, развернулась и убежала.

Я же стояла, не зная, что делать. Мне было искренне жаль Кэтти, ведь она подумала, что я и барон... К тому же, я не понимала, зачем за меня только что вступился Арчи. В благие намерения я больше не верила, и не хотела быть ничьим должником. Вдруг он, как и граф Торнвуд в обмен за помощь попросит услуги... Да я бы лучше перетерпела побои кнутом, чем стала шлюхой и минутном развлечением для барона.

И в этот самый момент раздались тяжелые размеренные шаги.

— Кто — нибудь мне объяснит, что происходит в моем доме?!

ГЛАВА 31

— Дорогая?! — Генерал вопросительно обратился к невесте, а сам яростным взглядом буравил барона Арчи, словно пытаясь прожечь в нем дыру.

Девушка сбивчиво стала ему что-то объяснить, а он смотрел на толпу и хмурил брови. Когда она закончила свой рассказ, граф Вальмонт командным голосом произнес:

— Все, расходимся. Расходимся... А ты… — он указал пальцем на моодого барона, — Пойдешь со мной, немедленно.

Затем Генерал повернулся и принес извинения барону и баронессе Монфер:

— Прошу извинить за произошедший в моем доме неприятный инцидент. Уверен, эта девушка обозналась. Она будет наказана, не сомневайтесь, а от меня, барон Монфер, в качестве извинения примите пару бутылок вина из императорских погребов.

Барон тут же расплылся в улыбке и пожал руку дракону. Баронесса бросила не меня злой взгляд и ушла.

Когда все разошлись я осталась стоять практически одна в коридоре. Со мной осталась лишь экономка, эта милая женщина — мисс Фридман.

Она подошла, ободряюще похлопала меня по спине и тихо сказала:

— Пошли ко мне, поспишь сегодня у меня в комнате. У меня там как раз есть диван. — она бросила печальный взгляд на затоптанный пол в моей комнате и разбросанные вещи....

Я кивнула, мне совсем не хотелось сейчас оставаться одной.

А потом я не выдержала, обняла ее и горько — горько заплакала...

— Я не воровка, мисс Фридман, — сказала я, вытирая слезы.

— Я знаю, верю. — сказала женщина и меня обняла.

Всю ночь я провела у нее. Мы сидели, пили горячий чай, и я рассказывала ей про свое детство.

Что когда я была совсем маленькой, мы жили в деревне на юге соседнего графства. У нас был небольшой дом с красивыми наличниками, которые отец сделал сам. Я помнила его смутно — высокий, статный, с добрыми глазами и шершавыми ладонями, пахнущими деревом и табаком.

Счастливее всего я была, когда он сажал меня на плечи и нес через ручей, а я визжала от восторга, хватаясь за его темные волосы. А потом он садил рядом с собой на крыльцо и строгал мне из дерева разных зверушек, а мама подходила, смотрела на нас, взъерошивала его густые волосы и радостно улыбалась.

А потом его не стало...

Я не помнила, что именно случилось. Кажется, несчастный случай на реке. Помнила только, что мать трое суток ревела, не желая выходить из дома. Сидела у окна, глядя на дорогу, по которой он ушел... и слезы текли по ее лицу.

Она перестала плакать только тогда, когда у нас закончилась еда.

Я хорошо запомнила тот вечер — я сидела за пустым столом и плакала, говорила, что хочу есть, а она посмотрела на меня, вытерла лицо обеими руками и сказала:

— Все будет хорошо, Мира. Прости меня.

На следующий день она пошла на работу... Трудилась от зари до зари, возвращалась затемно, с мозолями на руках и больной спиной, но никогда не жаловалась.

Мать растила меня, как могла. И я чувствовала себя самой счастливой и самой любимой.

Мы не ели излишков — мясо было только по выходным, но мы и не голодали. Мама умела готовить так, что даже пустая каша казалась вкусной. К тому же я всегда была прилично одета — не богато, но чисто и опрятно. Она штопала мои платья по ночам, вкладывая в стежки всю свою любовь.

Сколько себя помнила, к ней постоянно сватались деревенские мужики. Она была красавицей, но всем отказывала, говорила, что любит умершего мужа и не будет с другим. Соседка ее за это постоянно отчитывала. Мол, как можно любить того, кого уже нет? А она смотрела на нее и отвечала, что настоящая любовь не умирает вместе с человеком, она продолжает жить...

Через пару лет деревенские смирились и отстали. К нам относились с уважением. Мать никого не просила, но люди сами помогали, за ее доброту, за ее труд, за то, как она, не жалуясь, тянула меня одна...

Она учила меня всему,