ответить на один мой вопрос.

Мои ладони скользят вверх-вниз по бедрам, по грубой ткани белого платья.

— Посмотрим.

Он хмыкает и откидывается назад, упираясь когтистыми руками в матрас. Тени окутывают его, как бархат, обнажая мускулистый силуэт мужчины. Остатки слюны во рту мгновенно высыхают, и я поспешно отвожу взгляд от его напряженного пресса.

— Сая, доставь мне удовольствие.

Ему забавно. Он находит это чертовски смешным.

Я откашливаюсь, выпрямляюсь и, не сводя глаз с двери, спрашиваю:

— Что ты делал до того, как попал в Территорию Кормления Дарковиша?

Краем глаза я вижу, как он постукивает когтем по кровати; алые глаза слегка сужаются.

— Искал лекарство.

Я поворачиваюсь к нему, глядя в темноту его лица с искренним любопытством:

— Лекарство от вампиризма?

Надежда пропитывает мои слова. Надежда, что я смогу избавиться от этой оболочки, так плотно сковавшей моё тело. Хоть что-то, что помогло бы освободиться от того, что я ненавидела всю жизнь. Я смогу стать че…

— Нет, — говорит он прежде, чем надежда успевает пустить корни. — Солнечный свет. Чтобы иметь возможность ходить под солнцем. Бодрствовать днем. Снова увидеть светило.

Я медленно моргаю, и разочарование сменяется тихим удивлением.

— Вы не можете бодрствовать днем?

— Нет. Не можем. С наступлением сумерек нас начинает затягивать сон, и мы должны найти безопасное место до рассвета.

Я опираюсь на стонущие пружины и кладу руку на матрас.

— Где ты спишь, когда уходишь отсюда?

— В вентиляционной шахте. — Его глаза щурятся. Он улыбается. — Иногда я наблюдаю за тобой после пробуждения.

Я корчу гримасу:

— Не делай так. Это странно.

— Ты прячешься даже во сне, — продолжает он. — Закутываешься в одеяла, будто боишься, что твой гламур перестанет работать, пока ты спишь.

Мои глаза сужаются еще сильнее:

— Ты еще и мысли читать умеешь?

— Конечно, — усмехается он.

У меня невольно проскальзывает улыбка. Его смех заразителен. Притягателен. Раздражающе пленителен. Откашлявшись, я снова отворачиваюсь к двери.

— Где это лекарство?

— Не знаю. Если бы знал, оно бы уже было у меня.

— Тогда откуда ты знаешь, что оно вообще существует?

Он начинает быстрее постукивать пальцем по кровати.

— Когда Мать исчезла, пошел слух, что она что-то оставила после себя. Частицу себя. Серебряную слезу. Даже в слухах есть зерно истины, и, судя по голосам биолюдей, известных как истребители, я не удивлюсь, если они знают, где искать, — его глаза сужаются, а тени вокруг него расширяются. — Они вечно ищут то, что можно разрушить. То, что можно подчинить.

— Ты их ненавидишь?

— А за что их любить?

Я просто пожимаю плечами в ответ.

Он снова коротко смеется, и тени успокаиваются.

— Твоя очередь. Что ты будешь делать, когда покинешь Дарковиш?

Я хмурюсь:

— Помогу друзьям найти их семьи.

— И всё?

— И всё…?

— Это всё, чего ты хочешь?

Мои пальцы подергиваются на матрасе.

— Джакс хочет, чтобы я пошла в его поселение.

Ночной странник выпрямляется:

— А ты — нет?

Я сжимаю губы и отвожу взгляд от этих пронзительных глаз, уставившись на свои руки и заусенцы на пальцах.

— Что, если однажды я не смогу удерживать гламур и окажусь за стенами среди людей, которые увидят во мне врага? Как бы я ни хотела этого, мне страшно, потому что я — вот это.

— Ты — это ты.

Я слабо, натянуто улыбаюсь.

— Я не особо себе нравлюсь, ночной странник. Меня прятали, я не могла играть с ровесниками. Я боялась, что однажды укушу их. Выпью их кровь. Потеряю разум и убью их, — я сцепляю руки, моё тело невольно наклоняется к нему. — Я до сих пор этого боюсь.

— Тебе не следует бояться самой себя.

Повернувшись к нему, я говорю:

— У всех есть страхи. Уверена, у тебя они тоже есть.

— Только один, — признается он, слегка наклонив затененную голову. — Недавнее приобретение.

Мои пальцы дрожат.

— Справедливо будет, если ты откроешь свой страх теперь, когда я поделилась своим.

Он мрачно усмехается, наклоняясь ближе ко мне и склонив голову набок. Тени вокруг него трепещут, купаясь в его эмоциях.

— Что ж, я боюсь тебя.

У меня вырывается судорожный вздох.

— Я боюсь, что, когда взойдет Красная луна, ты умрешь, а я этого не хочу, kamai.

— Почему?

— Разве это не очевидно?

В его глазах — нежность, они превращаются в омуты, чей взгляд опускается к моим губам. По коже пробегает покалывание; тени приходят в движение, касаясь обнаженной плоти, прижимаясь ко всему телу, словно отпечатки пальцев.

Дыхание становится прерывистым, но это не страх. Мои мышцы напрягаются, я наклоняюсь туда, где должен быть его рот. Что-то внутри меня оживает, зажженное мягкими словами. Это трудно описать, но пока его тени танцуют вокруг моего тела, заманивая меня к нему, я чувствую себя пойманной — как в тот первый раз, когда он меня укусил. Но на этот раз я хочу быть пойманной. Оказаться в ловушке существа, которое могло бы убить меня в мгновение ока, если бы захотело.

Моя рука ласкает его мраморный облик, ведет по щеке вверх, пока большой палец не касается кончика его уха. Тени притягивают меня к нему, я вдыхаю воздух с ароматом лимонника и паслена.

Мы соприкасаемся носами. Я втягиваю воздух, когда он наклоняет голову, прижимаясь своим лбом к моему. Тени превращаются в руки, скользят к моим бедрам, сжимая ночную сорочку и притягивая меня еще ближе. Я сажусь на него верхом, осторожно обхватив его лицо ладонями; наши губы почти соприкасаются, дыхание учащается.

Когтистые пальцы впиваются в мою плоть, сжимая бедра так, будто они принадлежат ему, и я не против. Я приподнимаю бёдра, он следует за мной, полный желания, и я знаю: если бы он укусил меня сейчас, его плоть была бы твердой против моей.

— Ночной странник?

— Kamai? — шепчет он в ответ.

Наши губы соприкасаются, дразня друг друга и принуждая к покорности. Убаюканная этой сладостью, словно медом на языке, я подаюсь вперед, готовая к решающему шагу, но внезапно проваливаюсь сквозь бесплотные потоки теней. Я моргаю, сбитая с толку, и, выпрямившись, вижу, что он уже на другом конце комнаты, меряет её шагами.

— П-прости, — говорит он, и у меня сердце уходит в пятки от того, насколько обеспокоенным звучит его голос. — Мои чары подавили твою волю. Это не ты этого хотела.

Я продолжаю моргать, не находя слов. Затем легкая боль уколом пронзает сердце, и я смеюсь. Он замирает, неловко застыв на месте, а его тени всё еще окутывают силуэт чернильной пеленой.

— Я кажусь тебе забавным?

Я валюсь на матрас, прижимая руки к животу от смеха.

— Ночной странник, твои