проявляла любопытства что там — думала, не зачем.

Ввожу код — сейф остается закрытым.

Хмурюсь, пробую другие варианты: даты дней рождения маминого, моего, папиного. Все бесполезно.

— Не открывается, — голос срывается от отчаяния.

Давид молчит, а потом опять тяжело вздыхает. Разворачивается и уходит. Я слышу его шаги в подвал, потом — грохот.

Возвращается. В руках — лом, болгарка и кувалда.

— Давид, что ты…

— Отойди, — приказывает.

Он поднимает кувалду. Бьет. Металл звенит, искры летят.

— Сейчас весь поселок сбежится! — кричу я. — Услышат!

— Пусть попробуют меня остановить, — бурчит он, с придыханием нанося удары.

Удар за ударом. Давид раскраснелся, жилы на шее вздулись, пот катится по лицу. Он бьет с какой-то яростью, будто в этом сейфе — все его страхи, вся боль и злость.

Я зажимаю уши, но звон все равно пробивается.

Еще удар. Еще.

Дверца сейфа поддается, медленно открывается и…

В тот же миг раздается пронзительный, режущий уши вой сигнализации…

Глава 48

Надежда

Сирена воет, разрезая тишину дома на тысячи осколков.

Сердце ухает в пятки, но руки действуют быстрее, чем голова. Я хватаю конверты — все, что вижу, все, до чего дотягиваюсь. Пачки бумаг, пожелтевшие листы, пластиковые папки. Сую их за пазуху, в карманы куртки, под мышку. Не разбирая, не читая.

— Бежим! — кричу, уже разворачиваясь к двери.

Давид стоит у сейфа. Не двигается. Смотрит на распахнутую дверцу, на пустоту внутри.

— Давид!

— Подожди, — голос спокойный. Слишком спокойный. — Пусть придут.

— Ты с ума сошел?! — я бросаюсь к нему, хватаю за рукав. — Уходим сейчас же!

Он переводит взгляд на меня. Глаза — темные и тяжелые — злость пополам с отчаянием.

— Я хочу поговорить с ней — ствоей матерью. Спросить в глаза…

— Не здесь! — перебиваю. — Не сейчас! Сначала надо понять, что мы нашли. Разобраться с документами. А потом — да. Потом мы решим, как и что говорить.

Он колеблется. Секунду или две.

— Давид, пожалуйста! — кричу шепотом. — Ради меня. Ради нашего ребенка!

Он вздрагивает, смотрит на мой живот. Потом резко кивает.

— Бежим.

Мы вылетаем через черный ход. Давид — первым, я — за ним. Забор, кусты сирени, участки. Я спотыкаюсь, но он подхватывает меня за локоть и не дает упасть.

Бумаги шуршат под курткой, выскальзывают. Я прижимаю их локтем к груди. Сердце колотится, как сумасшедшее.

— Давай быстрее!

Вой сигнализации остается позади. Теперь я слышу только собственное дыхание и удары сердца.

Вот и остановка. Автобус уже стоит, открывает двери. Давид подсаживает меня, заходит следом, проходим в конец салона и садимся. Я сжимаю папки так, что костяшки белеют.

Автобус трогается.

Никто не смотрит в нашу сторону. Никто не бежит следом.

Я выдыхаю.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Ко мне, — коротко отвечает Давид. — Там спокойно и никто не будет искать...

Жилье Давида — маленькая однушка на первом этаже хрущевки — самое-самое недорогое, что кажется, только может быть.

Стены голые, обои в некоторых местах отклеились. Мебели минимум: кровать, стол, два стула, старый холодильник.

Пусто, холодно. По-спартански, и даже хуже.

Давид пропускает меня вперед. Смотрит на комнату, будто извиняясь.

— Знаю, не дворец, но вот так.

— Ничего, — говорю, хочется что-то добавить, но… что тут скажешь?

— Давай сюда.

Мы садимся на пол друг напротив друга. Я выкладываю документы — пачку за пачкой. Конверты, распечатки, рукописные листы. Некоторые пожелтели, другие — совсем новые.

— С чего начнем? — спрашивает Давид.

— С того, что сверху, — пожимаю плечами.

Я беру первый конверт, вытряхиваю содержимое. Сложенные в несколько раз листы, скрепленные скрепкой.

«Трастовый фонд Владимира Сергеевича Соболева. Учредительные документы».

Читаю вслух, Давид смотрит через плечо. Он ко мне — близко-близко…

Отец создал фонд за год до смерти. Передал под управление матери. Доходы от фонда шли на ее содержание и развитие бизнеса. Но главное условие — конфиденциальность. Ни я, ни Давид не должны были знать о существовании фонда.

— То есть, — бледнею, — папа… не доверял нам?

Я смотрю на него. На его побледневшее лицо, на сжатые губы.

— Не нам, — тихо отвечает. — Мне. Он не доверял мне.

Давид молчит. Проводит рукой по лицу.

— Наверное, был прав, — говорит глухо. — Посмотри, чем все кончилось.

Я хочу возразить, но не могу.

— Идем дальше, — говорю.

Следующий документ — дополнение к трастовому соглашению. Мелкий шрифт, юридические формулировки. Я вчитываюсь, перечитываю, пока смысл не доходит до сознания.

— Боже, — шепчу.

— Что?

— Условие передачи фонда в полное и безраздельное пользование мне и моим детям, — голос срывается. — При условии, что у меня будет ребенок.

Давид замирает.

— То есть, — он сглатывает, — твой отец…

— Хотел убедиться, что брак прочный, — заканчиваю за него. — Что мы — настоящая семья. Что его внук или внучка будут расти в любви и достатке.

Я смотрю на бумаги и чувствую, как слезы подступают.

— Он так меня любил, — шепчу. — Так хотел, чтобы я была счастлива.

— Надя…

— И все это время мама… она пользовалась деньгами фонда. Жила на них. А свои бизнес-проекты… — я перебираю бумаги, нахожу отчеты. — Все убыточные. Все до единого. Она все покрывала за счет доходов с фонда.

Я смотрю на цифры, на графики, на сухие строчки отчетов. И холодной ясностью понимаю: мама не бизнес-леди. Мама — иждивенка. Которая выдавала чужие деньги за свои успехи.

— Как же так? — выдыхаю. — Как же так, мама?

Слезы текут по щекам. Я не вытираю.

Давид пододвигается ближе, берет меня за руку.

— Не плачь, — тихо говорит. — Мы все выясним. Все вернем.

— Все это ради денег? — всхлипываю. — Она уничтожила мою жизнь, старалась не допустить рождения ребенка… только ради денег? Разве это возможно? Разве можно быть настолько жестокой?

— Она просто крала твое будущее.

Сглатываю слезы и стараюсь успокоиться. Видимо, в жизни есть вопросы, на которые я не смогу найти ответов… Деньги? Да я бы отдала их ей сама! Просто, чтобы она была счастлива…

Давид берет следующий документ. Пробегает глазами и замирает.

Лицо его становится серым, будто из него выкачали всю кровь.

— Что? — сердце пропускает удар. — Что там еще?

Разве может быть что-то хуже этого?

Он молчит и просто протягивает мне лист.

Читаю.

«Брачный контракт между Владимиром Сергеевичем Соболевым и Валерией Максимовной Жадницкой».

Строчки плывут перед глазами. Я никогда не слышала о том, что папа с мамой заключали контракт. Да и детям о таких вещах обычно не рассказывают, но фамилия… Мамина девичья фамилия Романовская? Да и имя с отчеством…

— Ничего не понимаю…

— Посмотри на дату заключения, — тихо говорит Давид.

— Бред какой-то — они что,