кнопку центрального замка. Щелчок — и двери заперты.

Валерия замирает. Смотрит на дверную ручку, потом на меня.

А потом она переводит взгляд назад.

И видит Давида.

Он сидит, сцепив руки на коленях. Спокойный и собранный. Только разбитая губа и ссадина на скуле выдают недавнюю схватку.

Подается между сидениями вперед, к ней.

Сначала — тревога мелькает в ее глазах. Потом — облегчение, но такое мимолетное, что я не успеваю понять почему оно возникло.

Неужели она просто обрадовалась тому, что встретили ее мы с Давидом, а не я с… Адамом?

А потом — снова тревога. Еще сильнее прежней.

— Вы? — говорит она.

Не удивленно, скорее — констатирует.

Смотрит на меня, потом на Давида.

— Где Адам? С ним все в порядке?

Пальцы, сжимающие руль, холодеют. Я чувствую, как ледяные иголки впиваются в костяшки.

Провожу рукой по карману — там, где внутри, спрятан диктофон, словно хочу убедиться, что он все еще там.

— Вопросы здесь задаем мы, — перебивает Давид жестко. — Поехали, Надя.

Я выжимаю педаль, и машина трогается с места.

Валерия молчит несколько секунд. Потом медленно, очень медленно поворачивается ко мне.

— С ним все в порядке? — повторяет. В голосе — сталь, прикрытая вежливостью. — Я не буду говорить ни слова, пока не смогу убедиться, что с Адамом все в порядке.

Я смотрю на дорогу.

— Ты испортила мне жизнь, — говорю тихо. — Ты испортила жизнь Давиду. Ты едва не убила дядю Костю. Ты украла у меня отца. А переживаешь только об Адаме?

— Ты понятия не имеешь, — она выдыхает. — Ни о чем не имеешь понятия.

— Тогда расскажи, — Давид подается вперед, кладет руки на спинки передних сидений. — Расскажи, зачем ты это сделала. Зачем разрушила нашу семью. Зачем устроила для Нади этот ад. Ради чего?

Валерия молчит. Переводит взгляд в окно. Мимо проплывают деревья, дома, люди. Она будто не видит ничего.

— Не скажу. Пока не узнаю, что с Адамом.

Давид вздыхает. Откидывается на спинку.

— Он в багажнике. Связан, но жив. С ним все в порядке.

Валерия резко поворачивается. Смотрит на Давида, потом на меня. В глазах — что-то, похожее на страх.

— Что? Вы… вы заперли его в багажник?

— Не мы, — поправляет Давид. — Я. И если ты не начнешь говорить, ему придется провести там еще очень много времени.

Я чувствую, как внутри все замирает. Она сейчас взорвется.

Но Валерия… усмехается.

— Вы достаточно умны, — говорит она. — И, уверена, до всего догадались сами. Что тут рассказывать?

— Не догадались, — Давид не отступает. — Рассказывай.

Она закрывает глаза на секунду. Потом открывает.

— Хорошо, — выдыхает и повторяет. — Хорошо.

Я сжимаю руль сильнее.

— Я встретила твоего отца, когда была молодой дурой. Глупая девчонка, которая думала, что любовь — это все, — она усмехается, и в этой усмешке — горечь. — Он был раздавлен смертью твоей матери. Совершенно сломлен. И я… я подумала, что смогу его спасти.

— Не надо, — перебиваю. — Не надо про папу.

— Ты хотела правду? — она смотрит на меня. В глазах — колючий холод. — Получай. Он никогда меня не любил. Никогда. Как бы я ни старалась, как ни уступала, ни стирала себя ради него, ни меняла имя, ни воспитывала тебя как родную… он смотрел сквозь меня. Всегда сквозь, и видел только ее. Тосковал по ней… поверь, женщина, которая любит, такое очень хорошо чувствует… особенно ночью в постели.

Я не дышу.

— А потом он умер, но перед этим создал этот проклятый фонд. Который позволял мне существовать, но не управлять. Понимаешь? Я столько лет… я столько лет жила во лжи! Ради него, ради тебя, ради этой семьи, которой никогда не существовало! А он… он просто оставил мне подачку. Как собаке.

Голос срывается, но она берет себя в руки.

— А потом все перевернулось — я встретила Адама, — говорит тише.

И в этом «Адаме» — все: восхищение, страсть… одержимость.

— И поняла, что все эти десятилетия я не жила. Я была ходячим трупом. Только с ним… только с ним я почувствовала себя женщиной. Познала, что такое настоящая любовь.

Смотрю на нее, на ее глаза, которые горят.

— Я рассказала ему обо всем. О фонде, об оскорблении, о жизни до встречи… Он выслушал и предложил выход. Вложить деньги в бизнес, чтобы перевести их из фонда, а потом забрать. Он готов был пойти на связь с тобой, Надя. Ради меня. Ради нас и нашего будущего. И я, видя его беззаветную любовь и преданность, приняла эту необходимость.

— Какую? — выдыхаю едва слышно.

— Чтобы он сделал тебе ребенка, — просто отвечает она, будто речь идет о каких-то неодушевленных предметах, а не обо мне, которую она воспитывала всю жизнь.

— А ребенок, — глухо произносит Давид, даже не спрашивая.

— Ребенок едва все не испортил, — она пожимает плечами. — Он появился слишком рано, и… — бросает взгляд на перекошенное от бешенства лицо Давида. — Не от того мужчины. Сначала я запаниковала и совершила несколько необдуманных поступков, но Адам…

Она произносит его имя с придыханием и даже глаза закатывает мечтательно.

— Он сказал, что все равно все уладит, — и добавляет. — Несмотря на чужого ребенка.

Я смотрю на нее и не узнаю.

Она верит в это. В каждое свое слово.

— Ну и что вы теперь скажете? — Валерия смотрит на нас. В глазах вызов. — Способны ли вы понять ТАКУЮ любовь?

Глава 53

Надежда

— Нет, — говорю, и голос не дрожит. — Такую любовь мы не сможем понять. Ты была мне как мать. Я тебе — как дочь. А ты пыталась разрушить мою жизнь, жизнь моего ребенка и жизнь Давида. Ты едва не убила дядю Костю.

Валерия хмыкает. Ядовито, с издевкой.

— Дочь? — переспрашивает. — Мне твои дети? Мне никто не нужен. Никогда не был нужен. А ты, — она смотрит на меня в упор, — ты просто обуза, которую я тащила все эти годы.

Я сжимаю руль. Пальцы ледяные.

— А дядя Костя? — голос Давида звучит тихо, но в нем — сталь. — Что ты сделала с ним?

Валерия усмехается.

— А что я? Ничего. Он сам позвонил мне. Начал орать, угрожать, а потом его кондрашка хватила, — она смеется, коротко, отрывисто. — А я всего-то лишь намекнула, что превращу жизнь его любимой Надюши в ад и что она сама приползет ко мне на коленях. Я даже не успела про его сына… — и вдруг обрывает.

Резко, будто проговорилась.

— Про Павлика? — выдыхаю. — Ты хотела сказать про Павлика?

— Я не буду больше ничего говорить, — она отворачивается к окну. — Я хочу